Тонкие материи

Каждый, кто был знаком с Юлианом аэп Эренвалем фон Штайном считал его счастливчиком — и не без оснований. Он был единственным и долгожданным сыном родителей, не чаявших в нем души и потакавших всем его прихотям. Безоблачное, как всем казалось, и безбедное детство Зяблика пришлось на то счастливое для Континента время, когда войны, искалечившие не одну тысячу иных жизней, уже отгремели, и мир приходил в равновесие. Его мать — знаменитая далеко за пределами родной Редании ученая — подарила жизнь единственному сыну по счастливой случайности вскоре после подписания Мариборского мирного соглашения, и ей, преданно служившей делу спасения чужих жизней, больше не нужно было мотаться с одного фронта на другой, чтобы там штопать безнадежно раненных и хоронить боевых товарищей. Она могла проводить с Юлианом каждый день — но мало кому было известно, что в новом, свободном от кровавой войны, мире профессор Шани фон Штайн нашла для себя новых врагов, сражениям с которыми уделяла лишь немногим меньше времени, чем прежде. Этими врагами были невежество других и ее собственное научное любопытство, и при живой и здоровой матери, Зяблик, тем не менее, то и дело оставался предоставленным самому себе. Конечно, у него был еще и отец — нильфгаардский дипломат, которого высоко ценили в столице Империи, преданно несший службу стране, ставшей для него второй родиной, добрый Эренваль, готовый жизнь отдать за тех, кого любил. И проблема была лишь в том, что Империю он любил ничуть не меньше, чем жену и сына. Юлиан помнил дни, когда отец, на время освобожденный от своих обязанностей, приезжал в Оксенфурт, чтобы повидаться с семьей. Для маленького Зяблика не было тогда момента счастливей, чем, когда он, сидя на подоконнике в университетском кабинете матери, замечал въезжавшего на внутреннюю площадь знакомого всадника и сбегал вниз, перепрыгивая через ступеньки, чтобы броситься в объятия спешившегося отца. Эренваль привозил сыну чудесные подарки из Города Золотых Башен, не считаясь с тратами, покупал ему все, что могло понравиться мальчику. Когда Зяблик увлекся музыкой, именно отец купил ему первый настоящий инструмент — лютню, созданную специально, чтобы она легко ложилась в маленькую мальчишескую руку. И только значительно позже Юлиан узнал, что на золото, потраченное на эту вещицу, из которой юный музыкант довольно быстро вырос, можно было приобрести неплохой дом в предместьях Оксенфурта. И Зяблику трудно было объяснить отцу, что куда больше его щедрых подарков, он ценил сам факт возвращения Эренваля, и каждый день, проведенный с ним и с мамой, оказывался ценнее самых искусно вырезанных инструментов, самых дорогих безделушек и ярких нарядов. Но, увы, долг перед Империей вынуждал отца переезжать из Третогора в Венгерберг, из Венгерберга — в Понт Ванис, а оттуда — куда-то еще, следуя указаниям правителя Нильфгаарда. И лишь в последние годы, когда Эренваля перевели в столицу Редании, ко двору короля Виктора, и бабушка фон Штайн, авторитетная суровая женщина, так и не смирившаяся ни с выбором дочери, ни с тем, что та родила сына, не успев выйти замуж за своего избранника, приказала долго жить, семья наконец воссоединилась. Но это счастье — Юлиан точно это знал — было призрачным и недолговечным. Матушку могли в любой момент пригласить читать лекции в Вызимском Университете, а отца — отправить хоть в Офир, хоть на Скеллиге — в любое место, выгодное Империи. И родители, привыкшие к долгим разлукам, не нашли бы причин отказываться. Юлиана аэп Эренваля фон Штайна считали счастливчиком — потому еще, что знаменитый мастер Лютик, виконт де Леттенхоф, фигура равно одиозная и восхитительная, сделал его своим учеником и преемником, а в будущем Зяблику предстояло, возможно, стать еще и наследником знатного дворянина, скрывавшегося под личиной известного музыканта. Мастер Лютик, выигравший у Эренваля в гвинт право даровать новорожденному мальчику собственное имя, принял на себя и обязанности его покровителя и опекуна. Именно он раскрыл в Зяблике певческий и поэтический таланты, именно он впервые вывел его на сцену и показал, что такое восхищение толпы и радость внезапного вдохновения. Наставник подарил Юлиану уверенность в том, что его природному таланту нужна была лишь легкая огранка, и юноша никогда не сомневался в себе, сплетая слова в строфы, а звуки — в мелодию. Мастер Лютик научил его всему, что умел сам, и не уставал нахваливать ученика, утверждал, что тому предстояло в будущем превзойти учителя. Но именно от него юный Юлиан узнал о заурядности лжи. Для мастера Лютика обманывать было так же естественно, как дышать и петь. И в ряду тех, кого он вводил в заблуждение — походя, почти не обращая на это внимания и не тратя ни единой капли стыда — Зяблик занимал далеко не первое место. Блистательный бард с неизменным изяществом лгал всем, кого встречал на своем пути — кроме, разве что, ведьмака Геральта, который от верного спутника искренности и не ждал. Мастер Лютик, кроме бесконечного ряда ревнивых любовниц, жадных кредиторов, ожиданий родителей и одного маленького ученика, обманул, казалось, саму смерть — и с этим сложно было тягаться. Знаменитый тезка любил Юлиана, как родного сына — в этом сомневаться не приходилось. Его страшно веселили слухи, блуждавшие среди почтеннейшей публики, утверждавшие, что мастер Лютик нагулял своего талантливого протеже с какой-то неизвестной эльфкой — в пользу этой версии говорили и их внешнее сходство, и привычки юного музыканта, которые он, конечно, перенял у наставника. Но Зяблик был уверен — имейся у виконта де Леттенхофа настоящий сын, он поступал бы с ним точно так же. Однажды, крепко набравшись после очередного выступления, мастер Лютик поведал Зяблику о своем давнем проклятье, вынуждавшем его бросать всех и все, к чему бард привязывался, мешавшем ему вести обычную честную жизнь на одном месте среди любящих его людей — и маленький ученик видел, что, рассказывая это, наставник не лгал. Но знание, что предавал и обманывал его мастер отнюдь не со зла, не делало разочарование мальчика менее горьким. Он не смог бы сосчитать все случаи, когда, пообещав взять его в путешествие, Лютик в последний момент отменял договоренность и исчезал на неопределенный срок — отправлялся на очередное приключение с Геральтом или вынужден был ненадолго «залечь на дно» после очередного скандала. И хуже всего в этом было то, что, неоднократно обманутый, Зяблик раз за разом продолжал верить, что на этот раз наставник и друг его не подведет. Юлиан аэп Эренваль фон Штайн действительно был счастливчиком — но вовсе не по тем причинам, о которых думали те, с кем он был знаком. По-настоящему счастливым Зяблик считал себя из-за одного-единственного человека — не отца, не матери и даже не мастера Лютика. Ему повезло встретить любовь всей своей жизни в очень нежном возрасте и в самых неудачных обстоятельствах. После смерти старшего сына Его бывшее Величество Эмгыр вар Эмрейс вернулся из добровольного туссентского изгнания в Нильфгаард, и следом за ним в столицу перебралось почти все его семейство — верная супруга и близнецы-сыновья, ровесники Зяблика. Дед Юлиана, имперский советник и придворный маг Риннельдор, служивший короне верой и правдой много лет, но рассчитывавший на ответные почести со стороны правящей династии, надеялся, что его бесполезный внук, позор славного эльфского рода, заведет дружбу с одним из младших вар Эмрейсов, предпочтительно — с Мэнно, подававшим уже тогда большие надежды. И Зяблик, никогда не умевший заводить друзей из числа сверстников, был вовсе не против этого плана. Взрослые обожали его, восхищались его талантом, и претендентов на то, чтобы заменить ему родителей, всегда имелось множество. Но у маленького Юлиана никогда не находилось ни времени, ни терпения, чтобы включаться в глупые детские игры и простые мальчишеские драки, из которых соперники неизменно выходили друзьями. Для ровесников Зяблик был слишком самостоятельным, слишком ярким и непохожим на них. И, конечно, проблема была еще и в повальной любви взрослых к нему. Никто из сверстников не мог так ловко приковывать к себе внимание старших, как Юлиан, и вместо того, чтобы пытаться, они предпочитали подвергать гонениям или полному остракизму «глупого выскочку». Над ним смеялись за его песни и за то, что игрушечным мечам и арбалетам мальчик предпочитал подаренную отцом лютню. За тонкий голосок и разноцветные одеяния, за острые уши и изящное телосложение, даже за некрасивую отметину на щеке — след магического ожога. И навязываться этим искренним в своей жестокости детям было идеей похуже, чем верить обещаниям мастера Лютика. Но ради того, чтобы дедушка им гордился, Зяблик не мог не попытаться. Одна из этих попыток закончилась плачевно — на очередном приеме во дворце, когда взрослые были слишком заняты напитками на столах и разговорами в кулуарах, компания мальчишек и девчонок во главе с подававшим надежды Мэнно зажала Зяблика в углу — дети собирались втолковать выскочке, что так, как он, вести себя не следовало, и Юлиан, зажмурившись, готов был принять свою участь быть битым. Но внезапно, неудержимый и яркий, как летний рассвет, на сцену ворвался Риэр. Мастер Риннельдор никогда не делал ставок на старшего из близнецов. Риэр, по его мнению, был слишком глуп, слишком любил решать все споры кулаками, и из него, по дедушкиным словам, мог вырасти только пустоголовый солдафон или жестокий убийца, неспособный совладать со своим гневом. И когда Риэр, заметив творящееся правосудие, сцепился в драке с собственным братом, Зяблик почти убедился в дедушкиной правоте. Мальчишка мутузил близнеца с такой яростью, словно собирался его прикончить — и за кого? За крохотного яркого парнишку, которого видел впервые в жизни. Риэр прижал Мэнно к полу и велел ему извиниться перед тем, чье имя даже забыл спросить. И Мэнно, сжав зубы, действительно извинился. В жизни Зяблика, на которую грех было жаловаться, драчливый мальчишка с веселыми зелеными глазами, громким голосом, большими сильными руками и сомнительными манерами, почти сразу стал тем, за кого Юлиан мог бы отдать эту самую жизнь, если бы тот попросил. И тот удушающе сладкий момент, когда, лежа с ним в одной постели, Риэр впервые потянулся к другу, чтобы поцеловать его, Зяблик лелеял в памяти, как один из самых счастливых. Им одним можно было утешаться, если судьба вставала для него в замысловатые позы, когда матушка вновь пропадала на лекциях или в мертвецкой, отец дневал и ночевал на придворных приемах, а дедушка смотрел на Зяблика, как на бесполезное ничтожество. Один этот момент можно было смаковать, наслаждаясь, когда от всего остального хотелось только плакать. Но вслед за тем, самым первым, Риэр подарил Юлиану еще тысячу подобных моментов. Никто не отважился бы сказать, что они были созданы друг для друга — юный вар Эмрейс родился принцем и должен был стать недостижимым для кого-то, вроде Зяблика. Их разделяла бездна происхождения, катастрофические различия характеров и воспитания, привычек и увлечений, предназначения и даже гражданства — Юлиан фон Штайн был реданским подданным, как и его мать. Позже к этому длинному списку препятствий присоединилось еще и общественное порицание вспыхнувших между юношами чувств, страх быть раскрытыми и опозоренными, недовольство родителей и ненависть толпы. Но все это было восхитительно неважно, когда Риэр и Юлиан оказывались вместе. Они виделись редко — несправедливо редко для тех, кто полюбил друг друга так быстро и крепко. Но Зяблик знал — Риэр был единственным, от кого он мог не ждать предательства и лжи. Юному вар Эмрейсу было чуждо притворство и противен обман. Он ухитрился вырасти искренним и бесстрашным в семействе, известном своей способностью лгать целому Континенту. Но даже реши Риэр в чем-то обмануть его, Зяблик знал, что простил бы ему это без раздумий. Но проверять собственную самоотверженность Юлиану и не требовалось — возлюбленный был с ним так же честен, как с самим собой. И, осознав собственную мечту, первому о ней Риэр рассказал, конечно, Зяблику. Мечта эта, со временем мутировавшая в настоящую навязчивую идею, казалась глупой и невыполнимой всем — отцу и матери Риэра, его брату и сестре, даже наставнику-ведьмаку. Но не Юлиану. Ему самому такая увлеченность была чужда. Он с раннего детства точно знал, кем хотел стать, пусть его собственные родные и не слишком одобряли эти планы. Смыслом жизни и любимым делом для Юлиана были музыка и поэзия, но ничто и никогда не мешало ему предаваться ни тому, ни другому. Может быть, суровый дед надеялся, что внук перерастет свое пустое увлечение, выберет путь получше и понадежней. Но у Риннельдора в запасе были долгие годы, чтобы настоять на своем, и он не считал нужным торопиться. Риэр же загорелся новой страстью легко, как сухая солома, и, невзирая на насмешки, отдавался ей с безоглядным упорством. Юлиан всегда был на его стороне, не смеялся и не возражал, подбадривал и строил планы вместе с возлюбленным. Искал будущие пути и придумывал способы — и вовсе не затем только, чтобы не расстраивать принца. Зяблик действительно верил, что настанет день, когда мечта его любимого сможет осуществиться. Только он не предполагал, что дню этому суждено было настать так скоро. Насчет того пути, что с самого начала казался Риэру увлекательным приключением, последним актом пьесы, в конце которой он должен был, переродившись, стать ведьмаком, сам Юлиан ни на мгновение не заблуждался. Он мог сколько угодно жаловаться на занятость родителей и обманы мастера Лютика, на крутой нрав деда и закостенелость нильфгаардского общества, но одно оставалось бесспорным и неизменным — всю жизнь Зяблик провел в комфорте и достатке, никогда ни в чем не нуждался, не испытывал ни голода, ни холода, ни страха, кроме страха быть пойманным в постели с возлюбленным. Он слушал рассказы наставника о его странствиях в компании ведьмака Геральта, о ночах под открытым небом и в грязных придорожных трактирах, о пьяных драках, кровожадных монстрах в лесах и жестоких разбойниках у дорог, об опасностях и лишениях — но все это оставалось для Юлиана бесконечно романтичным, но бесконечно далеким вымыслом. Самого себя он не представлял ни на полном клопов матрасе на чердаке занюханной корчмы, ни в пещере, скрывающимся от снежного шторма в горах, ни в когтях накера или под прицелом бандита с арбалетом. Ведьмачья жизнь, о которой так мечтал Риэр, представлялась Юлиану полной сложных, но ожидаемых и преодолимых проблем, но вместе с тем — славы и увлекательных свершений. Реальность же оказалась жестока. Когда спутники повстречали Лето на заснеженном деревенском кладбище, сразу стало ясно, что на горизонте замаячила блестящая перспектива для Риэра — и чудовищный выбор для Юлиана. Зяблик не приносил возлюбленному никаких клятв, и знал — реши он отступить, вернуться в привычный мир скучных балов и удобных постелей, принц не стал бы держать на него зла, отпустил бы с тяжелым сердцем, но без единого возражения или обвинения в предательстве. Но самого Юлиана в детстве, любя, предавали слишком часто, и он просто не мог себе позволить поступить с возлюбленным так же. Он прошел вместе с ним весь путь до таинственного Каэр Морхена, сперва став для спутников настоящей обузой. Привыкший к мягкому теплу и сытной еде, организм Зяблика почти сдался, столкнувшись с жестокостью северной зимы, и, лежа в бреду, Юлиан едва ли не воочию видел, как Риэр бросал его, уходил, оставив одного посреди непролазного ледяного леса. И пусть это и было лишь злой уловкой его воображения, Зяблик знал, что не Риэр, так их грозный спутник-ведьмак был готов именно так и поступить. Лето невзлюбил Юлиана, едва его увидел. Привыкший восхищать толпу и заводить мимолетные знакомства, сын дипломата и внук политика, Зяблик научился отлично разбираться в людях. Он умел менять их мнение о себе — иногда для этого хватало одной песни или очаровательной улыбки. Но Лето был не похож ни на кого, с кем Юлиану приходилось доселе сталкиваться. Еще один ведьмак, с которым юноше посчастливилось быть знакомым, учитель Риэра Ламберт, отличался от своего коллеги по цеху, как Риэр отличался от Мэнно. Что бы там ни болтали о ведмачьих мутациях, в Ламберте пагубного влияния таинственной магии превращения совсем не чувствовалось. Он не просто не стал бездушной точно настроенной машиной для убийств — Ламберт вообще был одним из самых душевных и веселых людей на свете. Грубый и резкий в высказываниях, скорый на гнев, он был так же скор и на похвалу и щедр на сочувствие. В Лето же сочувствия было столько же, сколько в длинном кривом кинжале у него на поясе. Когда в пути Юлиан совсем занемог, а Риэр отказался его оставить, Лето готов был бросить их обоих, и сделал бы это, если бы принц не был ему так нужен. Зяблик не был уверен, что именно было для сурового спутника ценней в юноше — возможность удачно завершить мутации и получить нового ведьмака или желание отомстить Эмгыру вар Эмрейсу. Но для Риэра это не имело значения. Сейчас, когда мечта его превратилась в настоящий план, он не собирался отступать. И Зяблик, которого Лето, следуя собственным интересам, помог вылечить, пообещал себе последовать за возлюбленным до конца. Только вот о том, каким именно должен был стать этот конец, думать было страшно и больно. Почти всю жизнь, в отличие от сородичей-эльфов, Юлиан прожил с осознанием краткости и быстротечности человеческой жизни. Ему еще в раннем детстве объяснили, что матушке был отпущен короткий век, и она могла покинуть сына, когда тот бы еще даже не достиг зрелости. На фоне неизменно молодого отца еще очевидней были заметны перемены в профессоре Шани — Зяблик видел, как серебро седины изгоняло рыжий пламень из ее шевелюры, как сгибались всегда гордо расправленные плечи, увядало лицо и замедлялись жесты. Он боялся мига, когда мать испустит свой последний вздох, но смирился с этим недалеким будущим, был готов к нему. Но потом на его пути появился Риэр, и все мужество Зяблика куда-то испарилось. Ведьмачьи мутации, о которых принц мечтал по какой-то собственной причине, были для Зяблика единственной возможностью сравняться с возлюбленным по срокам жизни, удержать его в этом мире, не дать старости и обычной человеческой судьбе разлучить их. И Юлиан поначалу понадеялся именно на это, даже воспрянул духом, но с каждым днем, приближавшим их к последней черте, его надежда источалась и таяла, как снежный покров вокруг ведьмачьей крепости. Проходя Испытание Травами, Риэр мог умереть — но не это даже теперь пугало Зяблика больше всего. Вода в большой деревянной бадье почти совсем остыла. Прильнув к задремавшему Риэру плотнее, Юлиан лениво провел ладонью по его груди. Возлюбленный пошевелился, приоткрыл глаза и улыбнулся. — Идем в постель, — предложил он тихо, и Зяблик едва заметно кивнул. Весь день Риэр провел в долине. После того, как возложенная на них Литой миссия по спасению Фергуса, была выполнена, будущий ведьмак, точно забыв обо всем, что происходило за пределами высокой горной гряды, с головой погрузился в тренировки. Он уходил из их с Зябликом крохотной уютной кельи под самой крышей замка, когда едва начинало светать, и возвращался только под вечер. Поначалу Риэр и Юлиану предлагал отправляться в лес вместе с ним, но юноша быстро понял, что неизменно оказывался для возлюбленного лишь обузой, и они решили, что, пока не наступит время выходить на большак, принц будет совершать свои вылазки в одиночестве. Даже Лето не сопровождал подопытного на этом пути. Оставаясь дожидаться возлюбленного в замке, Зяблик то и дело сталкивался с ведьмаком, пока тот, как рачительный хозяин, обходил свои владения, ухаживал за лошадьми в конюшне, чистил оружие и производил мелкий необходимый ремонт стен и ограждений. Иногда, как понял Юлиан, Лето запирался в алхимической лаборатории, сохранившейся в подвале Каэр Морхена, и там, должно быть, готовил все необходимое для будущего Испытания Травами. Ведьмачьи мутации требовали длительной подготовки — некоторые реагенты настаивались по несколько недель, а Лето, по его словам, на этот раз не желал торопиться, чтобы увеличить шансы на успех мероприятия. Зяблик, пусть до сих пор и не мог понять его мотивов, был ведьмаку благодарен хотя бы за старания. В своих коротких путешествиях в долину Риэр занимался изничтожением живущих в округе «курочек» Лето — каждое утро он получал от ведьмака новое задание, и под вечер возвращался то с десятком голов утопцев, то с крылом большой гарпии, а один раз притащил даже рога молодого лесного беса, чем был бесконечно горд и всю ночь, пока Зяблик обрабатывал его синяки и ссадины, рассказывал о славном сражении с опасной тварью. Время от времени Лето выгонял Риэра на ночные тренировки, чтобы убедиться в умении будущего ведьмака видеть в темноте. Хозяин замка обычно входил в их комнату без стука, и мог застать гостей в самых компрометирующих позах, но их близость Лето, похоже, совершенно не интересовала. Он, не сказав ни слова, терпеливо ждал, пока Риэр, стыдливо прикрываясь, натягивал штаны, а на Юлиана ведьмак обычно даже не глядел. Однако с течением времени Зяблик начал замечать, что, вечно угрюмый и неразговорчивый наставник возлюбленного, прежде скорее ненавидевший его бесполезного спутника, а потом начавший его просто игнорировать, мало-помалу смирился с его присутствием, а в какой-то момент даже начал давать Зяблику мелкие поручения, которые музыкант, по его мнению, видимо, не мог запороть. Живя с родителями или гостя у деда, Юлиан никогда не утруждал себя работой по дому. Лето же, словно ему понравились злые слова, оброненные Литой при их последней встрече, явно собирался превратить юного музыканта в настоящую ведьмачью женушку. Он не слишком изгалялся, придумывая для Зяблика поручения — велел ему готовить ужин или мыть посуду в ледяной воде, от которой ломило пальцы, и это Юлиан еще мог стерпеть. Он даже научился делать так, чтобы мясо получалось не слишком жестким, импровизировал с небогатым набором специй и приноровился так виртуозно чистить картошку, чтобы срезать лишь тоненький слой кожуры, оставив клубень нетронутым. Но когда дело дошло до стирки, Зяблик впервые почувствовал, что настало время сдаться. Но глядя на счастливого Риэра, возвращавшегося каждый вечер то измазанным по пояс в кишках чудовищ и речном иле, то с огромными синячищами по всему телу, Юлиан понял, что повести себя, как истеричная барышня-аристократка, было ниже его достоинства, и гордость за собственное реноме превосходила возможное унижение от контакта с грязным ведьмачьим бельем. И, видя его старания, Лето даже сподобился наварить огромную бутыль специального средства из мыльного корня и собачьего сала, от которого грязь с одежды отстирывалась легко и охотно. День протекал за днем, и жизнь в Каэр Морхене вошла в странную, но надежную колею. И было очень легко забыть, что за закрытыми дверьми лаборатории ждали своего часа смертоносные мутагены, а миг, когда Лето собирался пустить их в ход, неумолимо приближался. Зима пошла на спад. Ночью все реже ударял мороз, а утреннее солнце, под которое Зяблик выходил с лоханью, полной измазанных кровью и грязью рубашек, пригревало совсем по-весеннему. По вечерам, когда Риэр возвращался с промысла, а Лето появлялся из-за дверей лаборатории, благоухая реагентами и спиртом, обитатели замка все чаще выбирались на широкую стену, чтобы вести долгие неторопливые беседы под загорающимися звездами. Сперва Лето был молчалив и скрытен. Риэру и Зяблику приходилось довольствоваться короткими едкими замечаниями от него, и в общих разговорах ведьмак и подавно не принимал участия. Но со временем он разговорился, и юноши услышали от него истории о том, как Лето сражался бок о бок с Геральтом, как участвовал в обороне Каэр Морхена от полчищ полулегендарной Дикой Охоты, а потом — и как по заказу отца Риэра он убил короля Темерии Фольтеста и потерял боевых товарищей в попытках прикончить остальных правителей Севера. Лето работал не только на Эмгыра — его услугами решили воспользоваться и чародейки, обманувшие его ничуть не меньше, чем бывший Император. И именно из-за этого ведьмак питал такую ненависть к магии и тем, кто ее практиковал. — Твоя сестрица, — говорил он как-то вечером, сидя, свесив ноги с замковой стены, — прекрасный образец чародейской суки. Только она, по всей видимости, еще и зачаровала настоящего вампира, заставив его служить себе. Попомни мои слова — пройдет с десяток лет, и эта Лита поставит раком Континент ничуть не хуже твоего папаши. А, может, даже и лучше. — Я думаю, Детлафф и Лита любят друг друга, — встрял Зяблик. Ни его, ни Риэра рассуждения Лето о подлости и коварстве Эмгыра ничуть не задевали — они успели к ним привыкнуть. Но о Лите разговор заходил еще не так часто, и тема была свежа и интересна. — Он был с ней с тех пор, как я себя помню, — подтвердил Риэр, — уж не знаю, что их связывает, но Детлафф за Литу готов убить хоть нас с тобой, хоть моего отца — без разницы. — Ты видел, как Лита цеплялась за него? — поддакнул Зяблик, — как кричала, когда думала, что Риэр убил его своими стрелами? Обычно она и глазом не моргнет, даже если при ней расчленят ее любимого щенка. А тут — едва не поубивала вас обоих. Вот бы узнать о них побольше — какая бы вышла баллада! Вампир и чародейка, связанные узами истинной любви! Публика бы обрыдалась. — Не знаю, как публика, а я щас блевану, — заявил Лето мрачно, — знал бы, что вы — такие сплетницы, рта бы не раскрыл. Риэр и Зяблик, переглянувшись, рассмеялись — они оба знали, что, несмотря на вечно мрачный вид Лето, он не имел ничего против подобных разговоров. Прожив почти тридцать лет в долине Каэр Морхена, ведьмак был в курсе всех новостей Континента — а этого невозможно было добиться, если не слушать сплетен в деревнях и презирать тех, кто их разводил. Какой бы спокойной и размеренной ни казалась их новая жизнь, день Испытания неумолимо приближался. Лето рассказал Риэру, что за долгие годы жестоких экспериментов над похищенными мальчиками разработал собственный метод превращения их в ведьмаков. Прежде мастера цеха использовали для проведения мутаций помощь чародеев, которые должны были магией стабилизировать состояние будущих ведьмаков. Но колдунов в Каэр Морхене больше не водилось, и Лето пришлось импровизировать. Все его изобретение заключалось в том, что он немного переставил между собой этапы становления мутантом и растянул их по времени. Он никогда не похищал больше одного парнишки, и все свое внимание мог уделять единственному подопытному. А с Риэром он и вовсе проявил настоящее научное упорство и терпение — Зяблик знал о таких вещах не понаслышке. Однажды утром вместо обычного задания принести голову варга или гарпии Лето велел Риэру выпить приготовленный им отвар и закусить несколькими сморщенными коричневыми грибами, похожими на те, что заводились в отхожем месте от сырости. Риэр повиновался, и весь следующий день и часть ночи провел в горячке, исторгая из себя сперва вчерашний ужин, а потом едкую желтоватую желчь. Зяблик испугался даже, что на этот раз возлюбленный не выживет. Но к утру Риэр оклемался, и Лето, позволив ему денек отлежаться и подкрепиться, на следующее утро повторил эксперимент. Это длилось почти целую неделю, и под конец будущий ведьмак перестал жаловаться даже на головокружение и легкую тошноту, и закусывал мерзкими грибами, как кусочками вяленной говядины. Его тело, тренированное и привычное к ядам — спасибо Ламберту и его урокам — быстро адаптировалось к новым токсинам, и Зяблик начал замечать, что рефлексы Риэра начали ускоряться, а все его чувства — обострились. Лето был доволен результатом и говорил, что шансы принца не сдохнуть в объятиях Унылого Альберта становились реальней с каждым днем подготовки. А вот для Зяблика все веселье закончилось. Теперь он каждый день ждал, что вот-вот наставник возлюбленного объявит, что миг настал, и Риэру пора было попрощаться с прежним собой и рискнуть всем ради своей мечты. Юлиан старался не заговаривать об этом с любимым, казаться веселым и заботливым, как обычно, но сердце его обливалось кровью и замирало от страха. По ночам Зяблика начали мучить тяжелые смутные кошмары, в которых Риэр не просто умирал в муках, но вставал с алхимического стола ужасным монстром, неузнаваемым и неостановимым, с золотыми глазами, полными лишь жаждой крови. Однажды, разбуженный от одного из этих снов взволнованным Риэром, который мог распознать страх возлюбленного уже даже не по тихим стонам и метаниям по кровати, а по изменившемуся запаху его тела и ускорившемуся сердцебиению, Зяблик не выдержал и вывалил на Риэра все, что его волновало в последние дни. — А что, если, мутировав, ты перестанешь быть собой? — сбивчиво спрашивал Юлиан, впервые в жизни не в силах справиться со словами. — О чем ты? — удивился Риэр, заботливо гладя юношу по встрепанным кудрям, — я — это я, с мутациями или нет. Просто стану еще быстрей и сильнее, буду жить очень долго и все в таком роде… — А что станет с твоими чувствами? — понимая, что вопрос его звучал не просто нелепо, но почти эгоистично, настойчиво спросил Зяблик, — говорят ведь, что мутации притупляют эмоции, ведьмаки не способны любить, радоваться, бояться и ненавидеть. Что если ты… разлюбишь меня? Риэр смотрел на него в этот раз долго и задумчиво, и Юлиан, успевший сто раз пожалеть, что вообще открыл рот, почти отчаялся дождаться ответа. Но возлюбленный вдруг мягко улыбнулся. — За всю жизнь я встречал троих ведьмаков, — сказал он негромко, — про Ламберта ты и сам все знаешь — он любит свою жену, о которой раньше постоянно болтал. Он любит меня, хотя никогда в этом не признается. Он любит королеву Анаис, заботился о ней, как о родной дочери, пока жил в Вызиме. Он любит Лео и Буревестника, хотя муштрует их, как злой сержант глупых рядовых. Да он и Лею тоже любит, и тебя. Никто не стал бы спорить, что все его эмоции остались при нем. Еще я общался с Геральтом. Но о нем ты рассказать можешь побольше моего — разве мастер Лютик не прожжужал тебе все уши о том, какой это благородный, щедрый, порядочный, восхитительный человек? Зяблик неуверенно кивнул — Риэр говорил чистую правду. — А Лето? — все же тихо возразил он, — что если ты станешь таким, как он? Риэр, помолчав, опустил глаза. — Ты помнишь его рассказы об убийстве королей? — спросил он наконец, — о том, как погибли его товарищи? Мы не знаем, каким Лето был до того, как стал ведьмаком — в мире хватает ведь и полных ублюдков, и скупых на чувства молчунов, вроде моего отца — но мне показалось, наш хозяин горевал по своим друзьям. А это не очень-то похоже на кого-то с уничтоженными эмоциями. Зяблик, снова перехватив взгляд возлюбленного, неуверенно кивнул, а Риэр, подавшись к нему навстречу, заключил юношу в крепкие объятия. — Я люблю тебя, Юлиан, — прошептал принц прямо ему в ухо, — и, что бы со мной ни случилось, это никогда не изменится. Я обещаю тебе. — Ты этого не можешь знать, — ответил Зяблик негромко, но остаток ночи он проспал спокойно и без сновидений. А наутро Лето объявил, что пора было приступать к первому этапу Испытания. Как бы сильно ни жаждал этого Риэр, как бы стойко ни сносил все предыдущие тренировки, Зяблик заметил, как его обветренное посмуглевшее под ярким зимним солнцем лицо побледнело. Но спорить юноша не стал, вообще не обмолвился ни словом в ответ. Лето велел ему собираться — первым шагом к становлению ведьмаком должна была стать зарядка медальона. Сам ведьмак носил серебряный цеховой знак в виде свернувшейся змеи, а Риэру он предложил спуститься в мастерскую и прихватить одну из заготовок, оставшихся от прошлых обитателей замка. Старик Весемир не проводил Испытание Травами много лет, но, как и говорил нынешний хозяин, мужик он был запасливый и домовитый — так что несколько незаряженных волчьих медальонов все еще ждали своего часа. Но Риэр неожиданно заартачился. — Я не принадлежу к Школе Волка, — заявил он, — хотя меня и учил Ламберт. — И что — будешь ведьмаком без медальона? — ехидно переспросил Лето, — или нам подождать, пока ты сгоняешь в Ард Каррайг и закажешь новый цеховой знак у тамошних ювелиров, Твое Высочество? — Чем плох этот медальон? — Риэр дернул за цепочку украшение, подаренное ему на прощание Литой — золотого бражника тонкой работы. Лето коротко усмехнулся. — Эта безделушка — не серебряная, — резонно заявил он, — а серебро куда лучше принимает энергию Круга Стихий, чем золото. Зяблик знал, что Лита никогда не носила серебряных украшений — должно быть, чтобы ее спутник вампир не мог обжечься, взяв ее за руку или поцеловав в шею. Но вещица, о которой говорил Риэр, пусть и не обладала магическими свойствами, все же не была обычной безделушкой. — Этот медальон долгое время находился в чародейском жилище, — встрял Юлиан, — ведьмачья магия ведь мало чем отличается от традиционной — та же природа, но другие приемы. Может, золото, побывавшее в руках настоящей магички и снятое с ее шеи, примет энергию даже лучше, чем серебряная заготовка, сотню лет пылившаяся в чулане. Алхимики ведь используют и серебро, и золото. Лето поразмыслил немного, потом нехотя кивнул. — Но, если ничего не выйдет, пеняй на себя, — вынес он наконец вердикт, и Риэр согласно закивал. Похоже, ведьмак так и не понял, почему для упрямого ученика этот незначительный момент оказался таким важным и принципиальным, но Зяблик подумал, что у этого была единственная причина — Риэр, готовый переродиться, отринуть человеческую сущность, мутировав, не готов был до конца распрощаться со своей прошлой жизнью и теми, кого оставлял в ней. Медальон сестры был для него тем последним мостиком, связывавшим его с родными, последним знаком того, что прежде он был кем-то другим, у него была семья. И Зяблик был рад, что Лето согласился хотя бы попробовать. Уже на выходе из замка спутники обернулись к Юлиану, который увязался за ними следом. — Путь к Кругу Стихий — опасный и трудный, — заметил Лето равнодушно, — тебе, парень, лучше остаться в замке — даже я не стану сопровождать Риэра до конца. — Я пойду, — упрямо заявил Юлиан, сжав кулаки, словно ведьмак собирался связать его и насильно оставить за безопасными стенами крепости. Но Лето в ответ лишь коротко кивнул — и Зяблик перехватил благодарный взгляд Риэра, не сказавшего ни слова. По почти оттаявшей скользкой тропе трое спутников добрались до хижины на берегу озера, и по пути они едва ли обменялись хотя бы парой слов. Риэр шел, сосредоточенно поглядывая по сторонам, готовый в любой момент выхватить меч и защищаться от внезапного нападения, но ни утопца, ни гарпии они на тропе так и не встретили — должно быть, будущий ведьмак знатно потрудился, зачищая окрестности. У ветхого деревянного причала ждала небольшая лодка со свернутым холщовым парусом — видимо, Лето сам построил ее, чтобы рыбачить в подходящую погоду — то и дело к ужину он приносил жирных озерных окуней и форель. Риэр сел к румпелю, а спутники его устроились на скрипучих банках у бортов. Черная гладь озера, казалось, совсем не отражала солнечный свет — от непроницаемой поверхности не отскакивало ни единого яркого блика, и, заглянув в антрацитовую глубину, Зяблик поспешил поскорее отвернуться. Странная вода, обхватившая борта лодки, как тягучая смола, почти не колебалась, и, казалось, стоило чуть зазеваться, чтобы черная бездна утянула на дно. Лето заметил это движение спутника, но только вновь ехидно усмехнулся. Риэр же, похоже, вовсе ничего не замечал. Он правил лодкой твердой рукой, вглядываясь вдаль, и не обращал внимания ни на тягучую темную бездну под собой, ни на спутников. Зяблику захотелось придвинуться к нему поближе, ухватить юношу за свободную руку и сжать его ладонь в своей — показать, что, что бы ни происходило, как бы далеко Риэр ни зашел, он, Юлиан, всегда был рядом. Но юноша сдержался, оставшись на месте. К противоположному берегу причалили через добрых полчаса. Вместе с Лето Риэр вытащил лодку на берег, пока Зяблик озирался по сторонам. Они стояли перед широким входом в пещеру — пролом в горной стене зиял уже знакомой мглой, и, принюхавшись, Юлиан уловил в воздухе странный гнилостный запах, словно они оказались перед дверями древнего давно забытого склепа. — Я останусь на берегу, — заявил Лето, когда они закончили с лодкой. На Юлиана ведьмак даже не взглянул, словно предоставил ему возможность выбирать любую мучительную смерть по своему вкусу, — раньше в пещере жил великан, ребята из Школы Волка называли его Старым Гротом. Но тебе повезло, Риэр — твой учитель и его приятель прикончили тварь, когда в последний раз здесь проходили. — Значит, там ничего больше нет? — осведомился юноша, на всякий случай все же проверив, легко ли выходил меч из ножен. Лето пожал плечами. — Может, наткнешься на гнездовье накеров, — ответил он, — но ты ведь умеешь с ними обращаться. Риэр кивнул, а Юлиан поспешил выступить вперед, хотя про него, казалось, все успели позабыть. — Я пойду с тобой, — сказал он твердо, и возлюбленный нахмурился. Должно быть, представил, как ему придется не просто отбиваться от кровожадных чудовищ, а еще и защищать от них хрупкого спутника. Но момент сомнения длился недолго. Риэр снова кивнул, и вместе они ступили в темноту. Путники захватили с собой два коротких факела, которые зажгли еще на берегу, и теперь Зяблик нес свой источник света аккуратно, боясь, что тот мог затухнуть от внезапного сквозняка — его страх был необъяснимым, у него не было никаких оснований, но Юлиан вдруг испугался, что, упусти он из вида спину Риэра перед собой хотя бы на миг, возлюбленный, не заметив этого, вырвется вперед и оставит спутника одного в полной темноте. Сам Риэр шагал уверенно и твердо. Каменная крошка скрипела под подошвами его сапог, и шум этот отражался от нависших каменных стен. Зяблик даже хотел попросить его двигаться потише — сам он шел почти бесшумно, легкой эльфской походкой. Но никаких чужеродных звуков до его чуткого слуха так и не долетело. Пройдя по длинному темному коридору, они вскоре оказались в просторной сводчатой пещере, и в нее уже проникал солнечный свет — сквозь большую трещину в потолке. Риэр остановился, и Зяблик замер за его спиной. — Должно быть это — то, что осталось от Старого Грота, — заметил принц, кивнув на белевший у одной из стен огромный человекоподобный скелет, чуть прикрытый обрывками грязной ткани, — я боялся, будет сложнее. Зяблик, повинуясь вспыхнувшему порыву, прижался грудью к спине Риэра, и тот полуобернулся — в полутьме сверкнули его зеленые глаза. — Пойдем отсюда скорей, — попросил Юлиан, — может, великана Ламберт и завалил, но его призрак может еще бродить поблизости и жаждать мести. — Дурачок, — фыркнул Риэр, но сделал шаг в ту сторону, откуда вдруг потянуло свежим прохладным сквозняком. На выходе из пещеры Зяблику пришлось заслонить взор от яркого зимнего солнца — по эту сторону горной гряды снег еще не успел сойти, и лучи слепили привыкшие к темноте глаза. Откуда-то неподалеку раздавались ритмичные удары — точно камня о камень — и приглушенные голоса. Спутники переглянулись, и Риэр напряженно прислушался, а потом одним быстрым движением вытащил серебряный меч из ножен. — Тролли, — пояснил он шепотом, — побудь здесь. Но Зяблик, хотя сердце его трусливо сжалось, упрямо тряхнул головой. — Идем, — поторопил он, — если там тролли, то их приятели могли притаиться за нашими спинами. Этот аргумент сработал, и Риэр, вздохнув, медленно, крадучись, как на охоте, двинулся дальше, а Юлиан шел за ним след в след. На небольшой каменной площадке перед очередным горным разломом действительно обнаружилась компания из трех существ, больше всего походивших на обломки серой породы. Как бы бесшумно теперь ни двигались путники, тролли, стоило им появиться у края площадки, прервали свою оживлённую дискуссию и разом повернулись к чужакам. — Люди уходить, — грозно, безо всяких вступлений заговорил один из чудовищ — самый крупный, похожий на придорожный валун, чуть прикрытый мхом, — злые люди с железными палками. Уходить, тут дом Тоби, Коди и Лаба. Словно в подтверждение его слов один из оставшихся троллей поднял и взвесил в лапище большой обломок скалы, и Риэр, заслонив собой Зяблика, отважно выступил вперед. — Мне нужно пройти, — заявил он, и солнечный луч отразился от острия его меча, — прочь с дороги, или я убью вас. Тролли переглянулись — точно затем, чтобы убедиться, что все правильно расслышали. — Людь уходить, — повторил главарь, — а то Коди бросать камень. — Коди бросать, — подтвердил тот, что уже начинал прицеливаться глыбой. Риэр угрожающе шагнул вперед, прокрутил меч в ладони и встал в оборонительную стойку. И Коди бросил. Юноши увернулись от первого снаряда, но Зяблик тут же заметил, как два других существа уже похватали новые камни. — Беги назад, — бросил Риэр через плечо, готовый обороняться, но Зяблик, неожиданно припомнивший одну из баллад мастера Лютика, вдруг смело обогнул его и выступил вперед. — Добрые господа! — заговорил он так звонко и радостно, что Тоби, Коди и Лаб застыли с камнями наперевес, удивленно глядя на странную остроухую букашку перед собой, — не угодно ли вам будет послушать песню об отважной троллихе, полюбившей рыцаря Маннелига, который разбил ее нежное сердце? Тролли обескураженно переглянулись, ничего не ответив. Зяблик, не теряя времени даром, многозначительно откашлялся, приосанился и запел. Песня была старая, одна из тех туссентских баллад, что часто звучала при дворе княгини, и почти всякий раз, когда долг службы забрасывал Эренваля и его сына в Боклер, Анариетта просила маленького барда-полуэльфа спеть ее. Это неизменно очаровывало всех и каждого среди ее придворных, но тролли были, возможно, публикой куда более взыскательной. Однако новых снарядов в них с Риэром так и не полетело. Зяблик допел первый куплет и замолчал. Самый крупный тролль, должно быть, Тоби, откинул камень и ударил кулаками по земле так сильно, что она завибрировала под ногами путников. — Дальше! — потребовал он, но Зяблик с достоинством покачал головой. — Пропустите моего друга, и я спою песню до конца, — пообещал он. Тролли закрутили огромными головами, заворчали, словно совещались, и наконец Тоби вынес вердикт: — Людь — проходи. Эльфеныш — останься и пой. Юлиан подмигнул совершенно обескураженному Риэру, и тот, очнувшись, поспешил вперед. По пути он успел только пообещать слушателям с угрозой: — Если с Зябликом что-то случится, я ваши бошки над камином развешу! Но тролли, похоже, не собирались причинять вред источнику новых впечатлений. Зяблик, сохраняя между собой и ними безопасное расстояние, снова откашлялся и стал петь дальше, куплет за куплетом, пока баллада не закончилась. — Еще, — потребовал Тоби, и его товарищи активно закивали и даже вроде захлопали в ладоши. Пока Риэр не вернулся, Зяблику пришлось припомнить еще с полдюжины задорных застольных и солдатских песен, потому что, как только заканчивалась одна, публика тут же требовала следующую. Под конец музыкант уже почти охрип, но успех выступления был оглушительным. Когда будущий ведьмак вынырнул из каменного разлома, Зяблик заканчивал очередную балладу, про себя прикидывая, что сделают благодарные слушатели, если его голос все же окончательно осипнет и смолкнет. Риэр решительно подошел к спутнику и глянул на троллей. — Спасибо, — громко и четко сказал он, оттеснив Юлиана себе за спину, — а теперь — мы уходим. — Нет! — ожидаемо запротестовал Тоби, — эльфеныш останься. Пой еще. — Простите, друзья, — стараясь совладать со срывающимся голосом, обратился к ним Зяблик, решивший больше не высовываться из-за Риэра, — я устал, и, боюсь, новая песня вас не порадует. Но я непременно вернусь, когда отдохну, и спою вам еще. Может, даже балладу о смелых Тоби, Коди и Лабе, охраняющих проход к Кругу Стихий. Тролли еще немного погудели, но, похоже, обещание песни о них самих сделало свое дело. На обратном пути сквозь пещеру Зяблик молчал — горло саднило, и, шагая следом за Риэром, он даже немного запыхался. Ему очень хотелось узнать, удалось ли спутнику зарядить медальон, но сил на вопросы не оставалось, а сам Риэр рассказывать о своем приключении не спешил. Лето ждал их у лодки. Он не слишком удивился успешному возвращению подопечного и его спутника, и даже не стал уточнять, дошли ли они путь до конца. Заговорили только в лодке — Риэр, снова сидевший у румпеля, принялся со смехом рассказывать, как Зяблик отвлек троллей песней, и Лето, не разделявший его веселья, мрачно покачал головой. — Ты же понимаешь, что Юлиан не всегда будет под боком, чтобы помочь тебе, дуралей? — спросил он. — Может, и всегда, — хрипло возразил со своего места Зяблик. По пути до замка Риэр все же рассказал, что ритуал для зарядки медальона он выполнил, и, выходя из пещеры к троллям и Зяблику, даже почувствовал, как тот задрожал у него на шее — миссия была завершена успешно, и Лето, похоже, остался доволен. — Завтра утром приступим к мутациям, — пообещал он перед тем, как путники отправились на боковую, и Зяблик почувствовал, как у него упало сердце. Той ночью Юлиану, конечно, не спалось. Риэр завалился в постель без единого слова, отвернулся от него, накрывшись одеялом, и затих, но Зяблик чувствовал, что будущий ведьмак не спал. Оставив тщетные попытки заснуть, юноша поворочался, подался к возлюбленному и аккуратно коснулся его плеча. — Давай используем манок Литы, — тихо предложил он, и Риэр, обернувшись, удивленно взглянул на него сквозь густую мглу комнаты. — Хочешь, чтобы Регис тебя забрал? — спросил он ровным спокойным тоном, но Зяблику послышалась в его голосе невыразимая горечь — возлюбленный, похоже, решил, что его верный спутник готов был сдаться и отступить. Может быть, вспомнил, как Зяблик расплакался, впервые поняв, что Риэр готов был пройти Испытание Травами. — Нет, — поспешил он разубедить его, — я же сказал, что буду с тобой до конца. Но, когда здесь была Лита, я передал письмо маме — все ей объяснил и попрощался. А ты — нет. Я подумал, может, тебе захочется передать через Региса какие-то слова семье… Риэр резко сел, и зелень его глаз потемнела. — Я не собираюсь с ними прощаться, — отрезал он, — потому что не собираюсь умирать. Было видно, что разговор для Риэра был окончен. Юлиан, помолчав пару мгновений, придвинулся к нему поближе, и возлюбленный раскрыл для него объятия. В руках друг друга они наконец смогли заснуть до утра. А наутро Риэр проснулся первым. Пока Зяблик еще лежал в постели — молчаливый, старающийся выбросить из головы роившиеся в ней тревожные мысли — принц умылся, переоделся в заранее приготовленную одежду — широкие льняные штаны и простую белую рубаху — склонился над Юлианом, чтобы поцеловать его, и Зяблик попытался выбраться из кровати, чтобы последовать за ним в лабораторию. Но Риэр остановил его. — Не надо, — заглянув в глаза любимому, попросил принц, — останься здесь — хоть раз сделай так, как я прошу. Я не хочу, чтобы ты это видел. Зяблик хотел возразить, напомнить, что выполнил его просьбу, отправившись с Риэром в этот опасный поход, приняв его выбор — но взгляд родных зеленых глаз был таким нежным и настойчивым, что юноша, вздохнув, откинулся обратно на подушки. Риэр ушел, затворив за собой дверь, и для Юлиана наступил самый долгий день в его жизни. Весь замок оказался в полном его распоряжении, и поначалу Зяблик всеми силами пытался чем-то занять себя. Он отдраил до скрипучего блеска всю посуду на кухне, перебрал и разложил припасы, почистил рыбу, которую Лето выловил накануне, пока дожидался их возвращения у лодки. Выйдя под совсем теплое весеннее солнце, Юлиан направился в конюшню, где целый час сперва чистил и без того довольно аккуратные денники, расчесывал гривы Зайцу и Кастору, второму коню, и под конец дошел даже до того, что принялся разговаривать с равнодушно жевавшими сено животными. Лошади его печалей не разделяли, и Зяблик, не найдя поддержки, вернулся в замок. Он старался не думать о том, что происходило в это время в запертой лаборатории — но то, что Лето до сих пор не возвращался, обнадеживало. Значит, Риэр был еще жив — зачем иначе ведьмаку сидеть над его бездыханным телом? Минуты складывались в часы нехотя — Зяблик удерживал себя от того, чтобы подойти к двери в подвал и послушать, не доносились ли снизу крики возлюбленного. Это было бы лишним доказательством, что Риэр продолжал бороться за жизнь. Но тишина была слишком страшной угрозой, и Юлиан принялся готовить ужин. У него самого за весь день не было во рту и маковой росинки, и от запаха жарящейся рыбы его замутило. Но руки, привыкшие к работе, действовали сами по себе, пока мыслями юноша оставался там, за прочными стенами и тяжелой дверью, где на ровной жесткой поверхности Унылого Альберта умирал его любимый. Лето появился в Каминном зале, когда совсем стемнело. Приготовленный ужин успел остыть, но на быстрый угрюмый вопрос ведьмака «Есть чего пожрать?» Зяблик принялся собирать на стол. И лишь когда куски форели начали методично исчезать во рту усталого хозяина, Юлиан отважился спросить: — Ну как? Лето проглотил очередной кусок и наконец посмотрел на него. В свете камина и пары свечей золото его глаз казалось тусклым, как давно не чищенные монеты. — Жив, — обронил он скупо, и Зяблик впервые с момента их знакомства почувствовал, что готов был броситься на ведьмака с объятиями и поцелуями. — Эту ночь он проведет в забытьи, — продолжал, меж тем, Лето, — если до утра не подохнет, начну проводить вторичные мутации. — И все? — с надеждой спросил Зяблик. — И все, — кивнул ведьмак. Ночь была страшной. Лето, запретив юноше приближаться к запертой двери лаборатории, отправился спать, и Юлиану оставалось снова слоняться по замку из угла в угол, не находя себе места. Он несколько раз порывался все же использовать волшебный манок — на этот раз не затем, чтобы передать кому-то весточку. Но друг Литы Регис был опытным алхимиком и мог помочь с мутациями Риэра, раз уж от помощи чародеев Лето отказался. Но что-то подсказывало Зяблику, что помощи вампира ведьмак тоже не принял бы. Едва забрезжил рассвет, Лето появился в зале и нашел Зяблика свернувшимся калачиком у остывавшего камина. Тот встрепенулся, услышав почти беззвучную поступь ведьмака, с надеждой посмотрел на него, но тот лишь мельком скользнул по юноше взглядом и удалился обратно в лабораторию. Еще одного дня ожиданий Зяблик бы не выдержал. Посомневавшись немного, он решился. Дверь в подвал оказалась не заперта, словно Лето специально оставил ее так — знал, что Юлиан все равно за ним увяжется. В коридоре, ведущем к лаборатории, стояла жуткая неестественная тишина — Зяблик не расслышал даже звона капель с отсыревшего потолка. Он замер, чувствуя, что сердце его готово было вот-вот разорваться от ужаса и боли — оно подсказывало, что Риэр не пережил ночи, и Лето должен был вскоре появиться из-за тяжелой двери с обыкновенно мрачно безразличным лицом и велеть Зяблику готовить лопату для погребения. На холме, ставшем последним пристанищем старого Весемира, сегодня появится очередной холмик, и под ним упокоится глупое сердце Юлиана аэп Эренваля фон Штайна. Но неожиданно тишину расколол глубокий хриплый стон — за ним еще один, и Зяблик, сорвавшись с места, на непослушных ногах подлетел к запертой двери. Деревянная панель была совершенно глухой, без единого окошка, и юноша, врезавшись в нее всем телом, понял, что дальше ему не прорваться. — Риэр! — больше не контролируя себя, выкрикнул Юлиан. Голос звенел, отражаясь от стен, и стоны любимого вторили ему, — Риэр, я здесь! Конечно, Зяблик не получил никакого ответа — Лето был слишком занят, даже чтобы просто прогнать его. Юноша сполз по стене и устроился на полу, обхватив колени руками. — Риэр, — вторил он шепотом, — Риэр. Риэр. Зяблик не знал, сколько просидел так — всего час, целый день или пару недель. Стоны сменялись отчаянными криками, натужным кашлем, словно будущего ведьмака безудержно рвало. Потом снова были стоны, и Юлиану начинало казаться, что они больше никогда не оставят его, будут вечно звенеть в голове. Тяжелый замок на двери щелкнул, створка, скрипнув, отворилась, и Лето появился на пороге. В полутьме коридора сложно было разглядеть его лицо, но на руках ведьмака Зяблик тут же заметил темные пятна — от крови, рвоты или едких эликсиров. Великан пару мгновений просто созерцал Юлиана, сжавшегося в маленький комок, но не отводившего взгляд. — Зайди, — негромко обронил Лето. Риэр лежал на столе в окружении тускло поблескивавших алхимических приборов. Его белая рубаха теперь была непонятного бурого цвета — от шеи вниз опускались темные разводы, и подбородок возлюбленного был запятнан кровью и чем-то омерзительно желтым. Он был все еще прикован к столу специальными держателями, но тело его казалось совершенно расслабленным — так выглядели трупы, готовые к вскрытию, в университетском морге, и Зяблик почувствовал, что его самого сейчас стошнит. В глазах рябило, ноги не слушались. Его возлюбленный, его единственный — его Риэр был мертв. Юноша подошел к столу и осторожно, ожидая почувствовать тяжелый смертный холод, взял ладонь любимого, наклонился к ней и поцеловал ледяные пальцы, вдохнул кислый металлический запах, и хотел уже было попросить Лето оставить их наедине — сердце Зяблика отсчитывало последние удары. Но неожиданно холодные пальцы любимого чуть дрогнули, потом медленно сжались, ухватившись за ладонь Зяблика, и тот, боясь вдохнуть, поднял взгляд. На него смотрели немного мутные, но совершенно точно живые золотые глаза. — Здравствуй, — хрипло прошептал Риэр.