Пять раз, когда Лань Чжань упустил Вэй Ина, и один раз, когда нет

      Когда в теле не остается ничего, кроме боли, душа пересекает грань жизни и вязнет в густом тумане перехода, не добравшись до потока перерождения. Вокруг только лихорадочная молочно-серая тьма, из которой нет выхода, сколько ни барахтайся. Ни прийти в себя, ни умереть. Это напоминает Лань Чжаню кошмары, в которых он безостановочно и безрезультатно пытался найти Вэй Ина.       Боль поглощает все чувства. Горящим пламенем сжигает страхи и тревоги, резкими всполохами вытравливает из головы все образы, кроме своего. Монотонным нытьем добивает последние отголоски мыслей…       Лань Чжань не может шевелиться. Да и как двигаться, если тело осталось где-то далеко внизу, сотрясаемое лихорадкой, скованное шоком и все еще истекающее кровью. Слуги переносят его в комнату, лекарь и помощники обрабатывают раны и поддерживают духовные силы, чтобы не дать умереть сразу. Они оставляют его в одиночестве, не зная, на самом деле, выживет он после тридцати трех ударов кнута или нет.       И душа Лань Чжаня, не в силах терпеть невыносимую боль, пребывает теперь где-то между, застыв в этом мутном киселе пространства, словно не решив: уходить или нет?       Сколько это длится? Часы, может, дни или недели — Лань Чжань не знает.       В этом месте нет времени, лишь боль и молочно-серая пустота.       Потом рождается вопрос.       Если он умрет, кто позаботится о Вэй Ине? Ведь Лань Чжань его единственный союзник, который не отвернулся и не бросил даже после всего, что случилось.       Мысль мелькает и тонет в болезненной мгле. Ее сжирает тяжелая, изнурительная лихорадка, от которой тело дрожит как осиновый лист. Кровь из глубоких ран пропитывает простыни и матрас темными пугающими пятнами. Лань Чжань смотрит на них не то сверху, не то сбоку сквозь завесу прилипших к лицу мокрых от пота волос, и ему страшно.       Потом кто-то из слуг приходит и меняет простыни, обмывает его тело, накладывает чистые повязки на раны и дает каплю энергии, не позволяя умереть. Лань Чжань проваливается глубоко в молочно-серый кисель и выплывает из него лишь время (часы? дни? годы?) спустя, хватаясь за другую мысль: Вэй Ин был так подавлен, он может наделать глупостей, нельзя оставлять его одного надолго!       Лань Чжань тянется за этой мыслью, как за спасительным канатом, брошенным собственным сознанием в омут беспамятства, но, видимо, делает это слишком яростно. Тело напоминает о себе, выжигая адской болью внутренности, заставляя сердце заходиться в груди на пределе возможностей, и все тонет — на этот раз в темноте.              — Все будет хорошо, Вэй Ин, ты должен держаться… — Лань Чжань никогда не говорит столько, сколько в те два дня в пещере, пока Вэй Ин лежит у него на коленях, едва живой и безвольный, как сломанная кукла.       Он никогда не врет. Но это ли не вранье? Для них не может быть никакого «все хорошо», или «все пройдет», или «все образуется». Попав на гору Луаньцзан, Вэй Ин был проклят, и Лань Чжань оказывается проклят вместе с ним своей отчаянной, безоговорочной привязанностью к человеку, который даже не знает о его чувствах.       В лихорадочном сне, порожденном агонизирующим разумом, Лань Чжань видит их снова в пещере в веренице обрывочных мгновений — не то воспоминаний, не то снов. Только здесь боль почему-то отступает. Он снова может ощущать тяжесть тела на своих коленях, твердый лоб, прижатый к груди, тепло чужой кожи. От них обоих пахнет потом и кровью, болью и страданием, но Вэй Ин рядом, в его руках, щека Лань Чжаня прижимается к его спутанным волосам. Он спит целебным сном, спрятанный Лань Чжанем от опасности и невыносимых событий вчерашнего дня… Жаль только, что остановить время никому из них неподвластно.       Оно врывается новым рассветом и белизной одежд старейшин клана и окрашивается кровью Лань Чжаня, капающей с дисциплинарного кнута. Боль накатывает волной, унося его из пещеры, отрывая от того, к кому он стремится больше всего.       — Вэй Ин… — он не уверен, говорит вслух или кричит во сне, может, вовсе нет слов, только порыв.       Любимое, родное лицо ускользает, теряясь в темноте, и Лань Чжань тянет к нему руку в надежде удержать. От движения спину опаляет огнем от копчика до холки, пламя скользит к затылку, и кожа тут же покрывается потом.       — Вэй… Ин…       В кружащейся искрящей темноте лицо Вэй Ина вдруг становится четче, проступая из мрака, и кто-то отводит с лица Лань Чжаня длинные пряди волос, мешающие видеть. Теплые пальцы Вэй Ина скользят по его виску. Вэй Ин сидит на краю кровати, склоняясь над Лань Чжанем с улыбкой. Такой же, как прежде, годы назад, когда они были еще подростками: непоседливый, беззаботный балагур. Кисть Лань Чжаня оказывается между его мягких ладоней.       — Посмотрите-ка, сам второй молодой господин Лань наказан! Образец благовоспитанности и дядин любимый племянник. Ай-яй-яй, Лань Чжань, Лань Чжань! — Вэй Ин смеется, подначивая его, и Лань Чжань засматривается на его нежные черты лица.       Кажется, каждая мимическая мышца приходит в движение, когда он болтает и смеется, глаза горят озорным огоньком, но сам Вэй Ин остается на месте, сидя рядом, согревая теплом, идущим от его бока. Лань Чжань старается не моргать, вглядываясь в плывущий по краям образ, боясь, что если прикроет глаза от боли и усталости, то Вэй Ин тут же пропадет.       Он чуть сгибает пальцы, и ладонь Вэй Ина шелково скользит по его запястью, оглаживая бледную, горящую огнем лихорадки кожу.       — Ты… невыносим… — губы едва слушаются, но нельзя не ответить.       — Знаю, — Вэй Ин вздергивает нос. — За это ты и любишь меня, гэгэ, правда? — он склоняется ниже, ведет пальцами по плечу Лань Чжаня, забирая с собой жгучую боль и животный страх, поселившийся глубоко внутри, — страх существа, стоящего на пороге смерти. — За то, что я такой невыносимый, болтливый, доставучий, очаровательный красавец!       Тыльная сторона пальцев очерчивает скулу Лань Чжаня, вызывая почти болезненный трепет в груди, заставляя горячие слезы навернуться на глаза. Рука зарывается в волосы, отводит назад, гладит по голове.       — Вэй Ин… не уходи…       Он сжимает едва слушающиеся, ослабшие пальцы, стискивая чужую кисть, не давая Вэй Ину подняться и ускользнуть, снова исчезнуть неизвестно где, пока Лань Чжань лежит без сил, не имея возможности подняться.       Вэй Ин чуть склоняет голову набок. Легкий ветер, проникающий сквозь открытое окно, треплет его хвост и красную ленту. Его улыбка из озорной становится как будто бы грустной, из глаз пропадает ребяческий блеск, остается только тлеющая теплота.       — Я буду рядом и прослежу за порядком в твое отсутствие. Никто не посмеет нарушить ни одно правило в Гусу, пока ты будешь выздоравливать.       Верится с трудом. Губы Лань Чжаня вздрагивают: Вэй Ин ведь будет первым, кто нарушит сразу все, стоит только отвернуться.       — Не делай… глупостей…       Нужно предостеречь дурака. Хотя, что ему слова? Лань Чжань с трудом может удерживать глаза открытыми. В его тело Вэй Ин вливает свою ци, которую Лань Чжань ощущает как родную. Потоки чужой энергии — плавные и спокойные — забирают боль и лихорадку, погружая в целебный сон, но Лань Чжань борется изо всех сил.       Облик Вэй Ина, одетого в белые одежды клана Лань, расплывается все сильнее.       — Обещаю — больше никаких глупостей. Никогда-никогда! — Вэй Ин наклоняется, его лицо совсем рядом с лицом Лань Чжаня, так низко, что можно ощутить его легкое, невесомое дыхание на мокрой от испарины щеке. — И ты мне обещай кое-что, ладно? — губы почти касаются кожи у виска, и Лань Чжань закрывает глаза, чтобы погрузиться в ощущения.       Ему кажется, что он слышит запах речной воды и цветущих лотосов. Тяжелые длинные волосы вместе с потоками ци скользят по голой коже плеча. Чужое тепло забирает изнурительный озноб.       — Я оставил кое-что… — мягкие губы нежно касаются виска Лань Чжаня, — кое-кого… — Вэй Ин оставляет чуть ниже поцелуй и тонкую нить ци, проникающую в тело, — на горе Луаньцзан… — еще одна метка-поцелуй, от которой внутри все дрожит. — Пожалуйста, забери его… — губы касаются горячей мочки уха, лаская поцелуем и шепотом, едва слышным, становящимся все тише, будто Вэй Ин с каждым поцелуем неведомым образом становится все дальше. — А-Юань, Лань Чжань. Забери А-Юаня в Гусу.       Забрать? А-Юаня? В Гусу?! Почему?       Лань Чжань хочет переспросить, но тело отказывается слушаться, скованное слабостью.       «Вэй Ин! Пожалуйста, не надо!» — с трудом удерживаясь в сознании, он в отчаянии зовет его.       — Спи, гэгэ. Я буду присматривать за тобой…              Когда Лань Чжань наконец в состоянии открыть глаза, не ощущая тяжелого давления жара на собственный разум, он обнаруживает в комнате только Лань Сичэня. Тот сидит на краю постели, в одной руке держа ладонь Лань Чжаня, а пальцы второй мягко прижимая к энергетическим точкам на его скуле и виске. На лице брата ни презрения, ни ненависти — только сожаление, которым одаривают тяжело больных и раненых, и еще тех… еще тех…       От страха глаза распахиваются сами собой, но все, что Лань Чжань может — это смотреть на брата снизу вверх, распятый на постели болезненными ранами. Он с трудом заставляет себя сглотнуть и разомкнуть сухие губы.       — Вэй… — имя застревает в сжавшемся горле.       — А-Чжань… — брат давно не обращался к нему так, и от этого становится страшно. — Его больше нет.       И тридцать три удара дисциплинарного кнута не могут принести большей боли, чем эти три слова.       Сердце продолжает отмерять бегущее вперед время, пока Лань Чжань невидящим взглядом смотрит в подол белых одежд.       Один удар сердца без Вэй Ина.       Второй удар сердца без Вэй Ина.       Третий удар сердца без Вэй Ина…       Четвертый удар сердца без…       Пятый удар сердца…       Шестой удар…       Седьмой…       Вэй Ина больше нет, а сердце Лань Чжаня продолжает стучать, перекачивая кровь и целительную энергию, которой с ним делится Лань Сичэнь. Оно продолжает стучать даже спустя сто ударов, и тысячу, и много тысяч после. В новом мире, в котором нет того, кого Лань Чжань любит больше собственной жизни. Почему его сердце не остановилось тотчас же, как Вэй Ина не стало? Почему душа не разбилась, оставив у ног брата только израненное тело? Зачем Лань Сичэнь спас его? Чтобы сказать, что жить Лань Чжаню больше не для чего?!       Он бросает резкий взгляд на брата, уже собираясь сказать ему то, о чем думает, когда в памяти звучит голос Вэй Ина, звонкий и отчетливый:       «А-Юань, Лань Чжань. Забери А-Юаня в Гусу».       Малыш из клана Вэнь, которому Лань Чжань купил игрушки и которого вместе с Вэй Ином накормил обедом в Илине. Если Вэй Ин и остатки клана уничтожены, что стало с маленьким ребенком? Убили ли его люди Цзян Чэна, который ненавидел всех Вэней так люто, что не побрезговал бы и убийством мальчика, или ему удалось сбежать?       — Гора Луаньцзан была взята, — в голосе брата грусть и твердость: он поддерживает мнение большинства насчет Старейшины Илина, но проявляет учтивость к чувствам Лань Чжаня. — Вэй Ин погиб от рук своих созданий, потеряв контроль над Стигийской Печатью. Заклинатели под предводительством Цзян Ваньиня уничтожили остатки клана Вэнь. Я решил, что ты должен все знать, Ванцзи.              Той же ночью, немного восстановив силы, Лань Чжань с трудом поднимается на ноги. Тело словно чужое: онемевшее от боли и долгого лежания, оно едва слушается, но Лань Чжань заставляет себя шагать. С трудом, едва шевеля негнущимися пальцами, завязывает пояс ханьфу, не обращая внимание на то, что ткань на спине тут же пропитывается кровью из открывшихся ран. Волосы болтаются спутанной грязной паклей, налобная лента неизвестно где, он не находит свои сапоги и идет босиком. Берет только меч. С трудом волоча его по земле, шатаясь на деревянных ногах, выходит во двор, освещенный лунным серебром.       Пока боль в теле отнимает силы и замедляет каждый шаг, боль в душе ведет вперед. Бичэнь готов слушаться своего тяжело раненого, но упрямого хозяина. Лань Чжань с трудом встает на лезвие и набирает высоту.       Он рискует упасть и разбиться о землю, но даже если так — разве будет кому-то хуже?       Лицо обжигает огнем стыда.       Конечно, будет! Если Вэнь Юань жив и Лань Чжань не придет, ребенок погибнет или всю жизнь будет безродным бродягой, который путается под ногами у взрослых. Станет еще одним голодным попрошайкой.       Вэй Ин не хотел бы такой судьбы для него. Вэй Ин заботился о нем… Если все правда, если Вэй Ина больше нет, значит, мальчик — это все, что осталось от него Лань Чжаню. Ребенок, который был дорог Вэй Ину. Лань Чжань не может его бросить.       Путь до Илина кажется бесконечным, и к тому времени, когда Бичэнь опускается у подножия горы, Лань Чжань готов упасть без сил на колени. Он с трудом удерживает равновесие, опирается о камень, дожидаясь, пока перестанет кружиться голова.       Шагать больно. Осколки камней и ветки впиваются в чувствительную кожу стоп, но Лань Чжань продолжает идти, не обращая внимания на вскоре начинающие кровоточить ступни. От стоящей вокруг тишины, не нарушаемой ни шумом лагеря, ни криками ворон, из глаз текут слезы, которые он сдерживал весь день. Пока брат лечил его, пока он ждал темноты, пока летел сюда. Теперь они льются сами собой, и Лань Чжань ничего не может с ними поделать. Да и к чему?       На пустой мертвой горе его никто не видит.       Он толкает перед собой тонкие нити энергии, ощупывая пространство вокруг, пытаясь найти хоть кого-то живого, на самом деле выискивая только одного… Одну душу или хотя бы ее осколки, хоть тень энергии — хоть что-то, что осталось от Вэй Ина!       — Ненавижу тебя… Глупец… — он бубнит себе под нос, пока не кричит во все горло, не жалея остатков сил: — Вэй Ин! Ненавижу! Убожество!       В Гусу нельзя кричать, а выражать свои чувства руганью, да еще и на всю округу — верх неприличия. Но Лань Чжань не в Гусу, и плевать ему на правила!       С трудом переставляя ноги и браня Вэй Ина, он добирается до лагеря, от которого остались только обугленные остовы палаток. В воздухе все еще витает запах горелой плоти и пролитой крови, под ногами хрустят кости мертвецов. Лань Чжань месит влажную вонючую землю, пропитанную трупным ядом, израненными ногами, но продолжает идти к пещере.       Внутри темно и тихо. И пусто.       Он с трудом зажигает тусклый световой талисман. Пол пещеры залит кровью. Судя по полосам, здесь тащили убитых или раненых, не то внутрь, не то наружу. Лань Чжань доходит до самого конца, до озера, чья вода теперь красна от крови. Удушливый запах смерти забивается в нос и рот, наполняет легкие, и Лань Чжань уже не уверен, жив ли он сам, а может быть, он тоже ходячий мертвец…       В пещере не осталось ни записей Вэй Ина, ни артефактов — заклинатели все подчистили, а остальное сожгли вместе с лагерем. Здесь не на что смотреть и нечего искать.       Лань Чжань едва находит силы, чтобы выйти из пещеры, наполовину в беспамятстве спуститься со скалы и рухнуть рядом со старым высоким деревом. Боль не дает шагать дальше, он утыкается виском в сухую кору, не имея сил даже поднять руку и утереть мокрое лицо.       Он не может выполнить последнюю просьбу Вэй Ина, а значит, идти дальше ему ни к чему. Лучше остаться здесь и подождать конца. Есть шанс, что ему повезет и на той стороне они встретятся снова.       Эта мысль не утешает.       Душа Вэй Ина, пошедшего по темному пути, проклята, и Лань Чжань может никогда не встретить его в другом мире. Жить дальше — больно, но умереть, зная, что даже на Небесах или в другой жизни они могут никогда не встретиться, тоже больно.       — Почему ты такой невыносимый, Вэй Ин?! Никого не слушаешь!       Хочется ударить кулаком по дереву, закричать, умереть… Или, наоборот, поправиться, чтобы выплеснуть свои боль и гнев так, как ему хотелось бы. Но выходит только шепот. Он слишком устал и обессилел полетом сюда и блужданиями по горе.       — Л… Лань-гэгэ?       Слабый детский голос раздается откуда-то сверху, заставляя Лань Чжаня замереть. Он с трудом выдавливает из себя хриплое:       — Вэнь Юань?       — Гэгэ! — слышится детское хныканье, и Лань Чжань наконец с трудом поднимает голову.       Из большого дупла выглядывает перепачканное, черное от сажи лицо ребенка. А-Юань рыдает, протягивая к нему руки, и Лань Чжань тут же находит силы, чтобы подняться и вытащить грязного, голодного и горячего от жара мальчишку из дупла.       Давясь слезами, А-Юань вцепляется в него, обнимая за плечи, утыкается лицом в шею. Лань Чжань опускается на землю, чувствуя, как все вокруг кружится, как болит кожа там, куда вцепились маленькие пальцы, но тиски, сжимающие сердце, чуть-чуть отпускают.       — А-Юань, как ты выбрался? — обнимая ребенка одной рукой, вторую Лань Чжань кладет на детскую растрепанную макушку.       — С-с-сянь-гэгэ… Он с-с-спрятал ме-ме-меня, — заикаясь и плача, А-Юань все-таки отвечает ему. — Ты з-заберешь меня домой, гэгэ?       Он с трудом отстраняется, чтобы заглянуть в лицо взрослого, размазывая по собственным щекам слезы и сажу.       — Да. Да. Мы пойдем в Гусу, — Лань Чжань заставляет себя улыбнуться ребенку трясущимися губами, думая о том, что по какой-то жестокой случайности глаза у А-Юаня такого же серого цвета, как и у Вэй Ина.       — Почему ты тоже плачешь?.. — А-Юань проводит грязной рукой по щеке Лань Чжаня, пытаясь стереть и его слезы тоже.       В любое другое время Лань Чжань бы, наверное, отшатнулся от чужих прикосновений, да еще и испачканных детских рук. Но не сегодня, когда он сам выглядит как последний оборванец, сидя в грязи на мертвой горе с единственным выжившим ребенком из клана Вэнь.       — Потому что моего любимого человека больше нет, — сказать это ребенку почему-то проще, чем даже самому себе вслух.       На глаза А-Юаня снова наворачиваются слезы.       — Значит, Сянь-гэгэ… он… и в-в-все…       Лань Чжань просто позволяет ему плакать на своем плече, прижимаясь щекой к детскому затылку. Им нужно срочно выбираться отсюда, лететь в Гусу, пока еще есть силы. Голодный испуганный лихорадящий А-Юань нуждается в помощи и уходе, но Лань Чжань не уверен, что сможет подняться на ноги. Его и самого трясет к тому времени, когда детские слезы иссякают.       Он почти заставляет себя встать, когда чья-то тень закрывает от него лунный свет и протягивает руку.       — Держись, брат, — Лань Сичэнь здесь, хмуро глядит на них сверху вниз, но предлагает помощь, а не порицание. — Я едва тебя нашел.       Поднимаясь, Лань Чжань с благодарностью опирается о его ладонь. Он не смог спасти Вэй Ина, как ни жаждало его сердце защитить самого дорогого человека. Теперь у него другая задача, которая сейчас тихо сопит на плече. Он клянется мысленно перед Небесами, богами и душой Вэй Ина, что на этот раз не оплошает, что даст А-Юаню шанс на достойную жизнь. Хорошо, что у Лань Чжаня остается хотя бы один союзник, готовый его поддержать, даже если только протянутой на помощь рукой.