Тропа перемен

      Идти приходилось по ночам. В первые несколько дней, кроме пары охотников, продавших эльфам немного еды, и кучки разбойников, людей не встретилось. Гелебор в полной мере понял, что представляет собой сущность Виртура, когда тот голодным зверем впивался в шею поверженного бандита, бесшумно растворялся в темноте чащобы и возвращался из охотничьего лагеря, лениво вытирая уголки кровавых губ, тронутых хищной улыбкой.       Относясь с осторожностью к стремлению брата исцелиться, Гелебор невольно сравнивал его нынешнего с Виртуром времен славы Благой земли и видел перед собой то порождение тьмы, то сильного мера, с которым всегда был связан кровными узами. Его умение ловко орудовать кинжалом и с поразительной быстротой чередовать заклинания мороза и молнии, не гнушаясь применением вытягивания жизни, позволили бы преспокойно убрать оружие, опуститься на землю и погрузиться в медитацию. Виртур совершенно не нуждался в телохранителе, а его слова об Аури-Эле могли оказаться хитростью, рычагом давления. В конце концов Гелебор решил, что за навязанным ему братом союзом стоит вампирская жажда. Поэтому, когда они дневали между деревьев на краю лесной прогалины, Гелебор прямо и без колебаний предложил свою кровь взамен крови жертв.       — Оставь подобные бредни при себе, — с раздражением отмахнулся в ответ Виртур, настроение которого испортила его же ошибка в ориентировании, превратившая изначально намеченную дорогу в изнурительный крюк. Виртур прекрасно видел в темноте, но ужасно ладил с картой, найденной в доме орочьего вождя среди других полезных в странствии вещей.       — Тогда зачем я тебе? — спросил Гелебор. От безостановочного блуждания по лесу сон не шел, а тело нещадно ныло. Приходилось лежать в траве без движения, вдыхать смоляной запах хвои, вслушиваясь в шорох листвы и щебет птиц, и лениво созерцать игру лучей в покачивающихся над головой еловых лапах. Здешние края не походили на родные просторы Благой земли, но очаровывали не меньше.       Виртур откровенничать не спешил и напряженно обдумывал что-то, кутаясь в полы плотной мантии.       — Я столетиями готовился к исполнению пророчества, — спустя время нерешительно начал он, — и был уверен: меня ничто не остановит. Однако перед самым исходом боя меня охватило… сожаление.       Виртур помрачнел и стиснул кулаки, вновь переживая мгновения решающей схватки. Гелебор заметил залегшую между его бровей складку, и в груди у него что-то сжалось. Поборов минутную слабость, Виртур невесело усмехнулся:       — С балкона часовни бежать некуда. Веришь — нет, я просил у Аури-Эля прощения и думал: «Что я наделал?»       Неважно, сколько раз Гелебор внушал себе, что они с Виртуром больше не одна семья. Да, руины Внутреннего святилища и глубокое небо вместо свода часовни воплощали собой скорбную тоску, равно как и лица призрачных прелатов или фигуры замороженных Преданных, дополнившие собой анфиладу мрачных залов. Но со смертью Виртура боль не утихла бы. Видеть брата так или иначе живым, ощущать его присутствие, вдвоем следить за кружащими над лугом бабочками и вслушиваться в шелест ветра — от этого Гелебора охватывало счастье.       — Никогда не поздно искупить свою вину, — улыбнулся он, и бывший викарий нахмурился.       — Не в моем случае — слишком много зла я учинил. Моему существованию придает смысл лишь твоя отзывчивость. Ты единственный, кому еще есть дело до меня и ради кого мне стоит бороться со своим вампиризмом. Вот и вся тайна.       — Тогда почему ты отвергал мою помощь? — Гелебор приподнялся на локте и внимательно посмотрел брату в глаза. Они не лгали.       — Я боялся, что рано или поздно ты отвернешься от меня, подобно Аури-Элю.       — Разве я давал повод?       Виртур покачал головой.       — Не ты — верность твоя, любовь к Благой земле. Мне казалось, вампиру нет места в жизни праведника. Нынче ты — почти святой, самим Аури-Элем в темя поцелованный.       — Не ревнуй, Виртур. Мой долг — тяжелая ноша. Будь моя воля, я бы обменял свою судьбу на твою, но принесло бы это тебе радость?       Виртур ничего не сказал. Он знал: каждая морщина на лице Гелебора, каждый рубец на его теле, оставленный хитиновым лезвием фалмерского меча, все те выбоины на древней паладинской кирасе и бессчетные взывания к Ауриэлю в течение сотен лет одиночества — причина его, Виртура, предательства.       Бередить старые раны Гелебор впредь избегал. На исходе четвертых суток дремучие горные склоны остались позади, и эльфы вышли к Солитьюду — навыки чтения карты вновь подвели Виртура, после чего ответственность за маршрут взял на себя Гелебор. Задумавшись о способе быстро добраться до Морфала из столицы, он вспомнил о лошадиных повозках, способных за небольшую плату доставить любого путника в какое угодно владение. Один свободный экипаж, запряженный старой гнедой кобылой, стоял в тени солитьюдской сторожевой башни, окруженной кустами ароматной лаванды и огненно-рыжих горноцветов.       — Может, осмотрим город? Я читал, там очень красиво, — предложил Гелебор, глядя на дорогу, скользящую вверх по пригорку, мимо отвесных скал и рослых вековых елей, к стенам столицы. Он узнал о Солитьюде из потрепанного путеводителя, когда-то подаренного ему одним из искателей Лука Ауриэля, и уже представлял себе черепичные крыши башенок и алые стяги с рисунком черно-белой волчьей головы на щите.       — У нас нет времени. Мы спешим в Морфал, — отрезал Виртур и недовольно оглянулся на деревянные постройки конюшни и чьей-то фермы со скрипящей на всю округу мельницей. Он не разделял восторга брата и с недоверием взирал на прохожих, дома и окрестные улицы — на саму жизнь с ее быстротечностью и маленькими радостями.       Виртур остался равнодушен даже к виду на бухту, над которой с одного берега пролива на другой прочным мостом перекинулась дугообразная скала, приютившая на своей вершине крупнейший город Скайрима. Очертания Солитьюда манили новизной чувств, не уступая в притягательности местному порту с пестревшими флагами судами и их причудливыми носовыми фигурами, с шумными рабочими, груженными ящиками, бочками и мешками, и с терпким запахом морской соли, оседающим во рту горечью под плеск волн. Здесь каждый день полнился событиями, и отказ Виртура впервые за несколько тысяч зим ненадолго очутиться в их водовороте опечалил Гелебора. Тем не менее настаивать на своем он не стал, несмотря на потерю возможности посетить прекрасный храм со святилищем Акатоша. Виртур и без того воротил нос каждый раз, когда Гелебор проводил время в молитве, потому лицезреть его кислую физиономию до конца поездки хотелось меньше всего.       Однако избежать этого все равно не удалось — нанятый возница, едва меры расположились на пассажирских местах, начал без умолку болтать о дальних странах, где живут люди-коты, зовущие себя каджитами. Гелебор не мог не заметить убийственный взор, каким Виртур буравил плешивый затылок словоохотливого мужичка, — победа Драконорожденной до сих пор задевала его самолюбие.       — Битва на балконе часовни давно в прошлом, — тихо напомнил Гелебор брату, коснувшись его плеча.       Выдернутый из мрачных раздумий Виртур смягчился и кивнул. Он хотел что-то произнести, но в разговор бесцеремонно вклинился возчик:       — А знаете анекдот про бретонца и укротителя медведей? Нет? Тогда слушайте…       Виртур с лицом великомученика возвел глаза к небу и отвернулся, а Гелебор беззвучно рассмеялся. Путешествие до Морфала обещало запомниться надолго.