Тропа перемен

      Остаток дня меры провели в таверне. Из-за привитой братом привычки бодрствовать ночью Гелебор проснулся за полночь и, к своему удивлению, Виртура нигде не обнаружил. Сонная трактирщица сказала, что тот покинул заведение с полчаса назад и ушел налегке, а патрулирующие безлюдные окрестности стражники указали на лежащие в тумане за Морфалом топи. При взгляде на чернеющие во мгле голые коряжистые деревья Гелебором овладело беспокойство. «Неужто побег?» — промелькнула в сознании мысль, и внутри что-то оборвалось.       Он вернулся в таверну только за оружием — на полноценные сборы не было времени. Нагнать, остановить, вынудить объясниться. Продираясь через кусты и запинаясь то о лежащие пластом заросли бурьяна, то о кочки, Гелебор не думал, что скажет брату, — просто молился, чтобы тот не попал в беду. К тому моменту, когда на пути попался мертвый грязевой краб с торчащим из брюшного панциря ледяным шипом, в сапогах уже противно хлюпала вода. Вокруг на траве и колючках ближайших молодых елей еще поблескивал иней. Окликнуть брата по имени после бега не хватило дыхания. Гелебор пожалел, что не взял с собой хотя бы перчатки, — расцарапанные ветвями руки начинало щипать. Он затаил ненадолго дыхание и прислушался, пытаясь унять грохотание собственного сердца, но ничто не нарушило звенящей ночной тишины. В груди шевельнулся страх — страх потерять Виртура, едва обретя его.       Гелебор не мог избавиться от вины, засевшей в душе после выяснения правды о сущности Виртура. «Будь я более чуток к нему, все сложилось бы иначе», — думал он. Виртур упорно молчал о своей жажде с момента нападения на спящих охотников в лесу, столкнувшись с неодобрением Гелебора, и потому отказался остановиться ненадолго в Солитьюде. Однако острая необходимость в крови не могла исчезнуть по щелчку пальцев — напротив, она должна была возрасти во сто крат. Воображение рисовало один исход мрачнее другого. Гелебор знал — в схватке с Виртуром он не найдет в себе решимости поднять на него руку, сколь бы безумен тот не оказался.       Он не сразу обнаружил, что находится под открытым звездным небом между двумя высокими каменными столбами. В шагах пяти от него темнел выступ выложенной камнем круглой площадки, а за ней холодно тлела пара янтарных глаз. Узнав силуэт брата, Гелебор облегченно выдохнул. Колдовской круг Фалиона чудом свел их вместе.       — Не стоило тебе приходить сюда, — в тихой фразе Виртура не было угрозы. Он первым увидел брата и почувствовал его присутствие прежде, чем тот в растерянности замер посреди поляны, и от этого по спине Гелебора пробежал озноб.       — Почему ты ушел, ничего не сказав? Я подумал, что случилось что-то ужасное, — наконец сумел произнести Гелебор, немного выровняв тяжелое от бега дыхание. Он ожидал настичь Виртура где угодно, только не здесь.       — Как видишь, я жив и в добром здравии. Ступай обратно в город, а я дождусь встречи с Фалионом. — Виртур вальяжно повел рукой, словно по-прежнему имел право приказывать.       — Какой в этом смысл? До рассвета еще далеко.       — Несколько жалких часов — сущий пустяк. Мне всего лишь хочется посвятить это время себе. Людское окружение нервирует меня.       Гелебор представлял, как выглядит со стороны — беспочвенные, на первый взгляд, волнения поставили его в глупое положение. Виртур всегда тяготел к одиночеству и действительно взирал на всех и вся с недоверием и презрением. Но сейчас в его снисходительном легком тоне сквозила неуловимая фальшь.       — В таком случае останусь и я, — решил проявить упрямство Гелебор, тщетно стараясь различить лицо брата — ночная темнота завесой скрывала его.       — Может, я неясно выразился, но твое внимание тоже претит мне. Тебе здесь не место.       Вновь бестолковые игры в самодостаточность. Хоть каленым железом пытай, хоть сотню лет осаждай эту ледяную крепость, все одно — Виртур не откроется и не признается в слабости. Гелебор сжал кулаки. Соблазн молча оставить брата в гордом одиночестве был силен как никогда. Что толку очертя голову метаться в тумане по отсыревшим низинам и биться о глухую морозную стену, разделяющую Виртура и постылый мир, если самолюбивое пребывание в уединении тому дороже?       И все же Гелебор не двинулся с места.       — Почему? — хрипло обронил он.       Виртур запрокинул голову и беззвучно рассмеялся.       — Потому что ритуалу не суждено состояться. Ты наивен, брат мой, полагая, будто вампиризм не делает меня монстром. Скоро голод окончательно возьмет верх, и на заре на моем месте будет стоять алчущее крови чудовище. Я слышу биение чужого сердца, и у меня застилает глаза. Я представляю, как бьется жилка на чьей-то шее, и мой рот наполняется слюной. У меня мутнеет рассудок при мысли о том, как мои клыки вонзаются в мягкую плоть, а в горло глоток за глотком льется кровь — живая, горячая и пьянящая.       Гелебора мутило. Разговор напоминал бредовый сон, от которого никак не удавалось проснуться.       — Мой побег — меньшее из зол, — рассеянно добавил Виртур. Его личная борьба с проклятием даэдра подходила к концу. — Я не могу пробраться в чей-либо дом без риска поднять шум и подставить под смертельный удар тебя. Здесь, в Скайриме, меня рано или поздно убьют — если не защищающий свою жизнь Фалион, то кто-то другой… Мое место в прошлом. Поэтому оставь меня, Гелебор. И прощай.       Гелебор не верил в услышанное и не мог смириться с тем, что их путь проделан напрасно. Виртур, его дорогой Виртур, которого он знал и которым восхищался когда-то, не привык сдаваться на милость рока. Выстоять против беспощадного течения времен, пережить схватку в часовне, поступиться своими принципами, открыть для себя пугающе неизведанный мир и вдруг — бессильно опустить руки в полушаге от исцеления и новой жизни.       Гелебор раздумывал над ответом недолго.       — Возьми мою кровь, — произнес он, уверенно подойдя ближе.       Зрачки Виртура загорелись гневом. Он словно жалел, что решился на путешествие и потащил брата с собой в чуждый для них обоих мир, где фалмеры — не более чем легенда, давно позабытый миф.       — Это слова либо глупца, либо блаженного. Ты мало страдал, Гелебор? Откуда в тебе столько жертвенности?       — Мой брат в беде. Я не могу иначе.       — Я не хочу, чтобы ты познал мою боль. Быть рабом вечного голода невыносимо!       — Тогда помолись за меня от всего сердца. А если я все-таки подхвачу болезнь… У Фалиона наверняка найдется пузырек с целительным зельем, способным избавить меня от вампиризма, пока тот не успел укрепиться в теле. В крайнем случае попрошу его провести ритуал.       — Издеваешься? — голос Виртура впервые надломился.       Они оба понимали, что никакого исцеления не будет. Во всяком случае, просто так. За спасительное снадобье положено сперва отсыпать горсть золотых монет, а редкий черный камень душ — изначально пустой, разумеется, — и вовсе стоит целое состояние. И вместе с тем иной возможности дождаться ритуала у Виртура не было.       Видя отчаяние брата, Гелебор одарил его утешительной улыбкой.       — Я виноват перед тобой. Дав однажды клятву рыцаря-паладина Аури-Эля, я поклялся защищать Благую землю и все, что ей принадлежит. Мой долг требовал от меня защиты викария от злого умысла и деяний, но я подвел тебя. Когда ты нуждался в поддержке больше, чем кто-либо, меня не оказалось рядом. Теперь же я здесь. Сделай что должен, прошу.       Плечи Виртура содрогнулись, и Гелебор понял, насколько мучителен для него выбор. Он ошибался, полагая, что втайне брат жаждет его крови. Будь это правдой, он бы выпил ее до последней капли еще несколько тысяч лет назад.       Не дыша и не мигая, будто находясь под действием гипнотического заклятия, Виртур медленно приблизился к брату. От него веяло холодным безумием, смертью и не прожитой болью. Худые руки легли Гелебору на плечи, впились пальцами в кожу и сжали подобно тискам. Гелебор подался вперед в ожидании боли, думая лишь о том, что эта ночь слишком затянулась.       В последний миг, прежде чем зажмуриться, он заметил на впалых щеках Виртура влажный блеск. Душа бывшего викария омывалась слезами.