Уроки любви

у меня было предчувствие квеста, и ты вошёл в это пространство, как в масло, но ты не думай, будто я жду тебя с детства, а если честно, то жду, хули, здравствуй.       — Интересная всё же логика получается, — с ногами устроившись на подоконнике, выдаёт Разумовский на седьмой день их заточения в комнате. — Побили нас, а гулять почему-то нельзя тоже нам.       — А тебе очень хочется? — хмуро спрашивает Олег со своей кровати.       — Я люблю солнце, — Серёжа прислоняется лбом к холодному окну и одёргивается, едва успевая коснуться — внушительная шишка над правой бровью беспокоит.       По Разумовскому даже видно, он сам будто поцелованный солнцем: рыжеволосый, веснушчатый, а уж если застать его светящимся от радости, так и вовсе ослепнуть можно. Волкову такого заметить пока не удавалось. Он лёгкую улыбку-то на лице Серёжи видел редко — основными эмоциями у него пока были разочарование и усталость.       Понятное дело, что сложно быть счастливым, если ты растёшь в приюте, где тебя не больно-то любят, но у Разумовского когда-то удавалось. На детских рисунках Серёжи, спрятанных работницами среди прочего творчества воспитанников, он изображён с улыбкой. Широкой, беззубой, беззаботно-детской. А сейчас ушибленные скулы мешают даже слабо улыбнуться, чего говорить о смехе. Он не помнит, когда в последний раз смеялся, над чем — тем более. Зато отлично помнит каждый раз, когда смеялись над ним. Разумовский не злопамятный, вовсе нет, просто ничего больше в его жизни не происходит, оттого и помнить особо нечего.       — Любишь солнце и живёшь в Питере, — заключает Волков, изолентой перематывая переломившийся провод наушников. — Интересный ты.       — Я в Москву хочу, — Серёжа усаживается поудобнее, дотягивается до альбома, вытаскивает из-за уха погрызенный в раздумьях карандаш и открывает одну из первых страниц с изображением вида из окна комнатки. — Вот сдам экзамены хорошо, поступлю на программиста, перееду туда. Круто будет. А у тебя какие планы на жизнь?       — Я бы, может, тоже в Москву рванул, — Олег привык жить настоящим, потому и ответить ему решительно нечего, — или ещё куда. Там хоть солнце есть. А вообще чем жарче, тем лучше.       — Так тебе сразу в пустыню тогда переехать, может? — предлагает Разумовский. Голое дерево на его рисунке приобретает чёрно-белую листву. — А учиться? Учиться на кого хочешь?       — Мы в девятом классе, — терпеливо напоминает Волков, гнёт провод влево-вправо, но звук не восстанавливается. — О том, чем я хочу заниматься, задумаюсь года через полтора.       Незаметно для Олега Серёжа показывает ему язык.       Если быть до конца откровенным, разговоры о будущем вызывают у Волкова только стресс. Его пугает, что большинство ровесников уже задумываются о своём поступлении, а у него ни единого варианта специальности, которая могла бы ему понравиться. Амбициозный Разумовский так и вовсе вгоняет Олега в панику, потому что у того, похоже, вся жизнь поминутно расписана, в то время как Волков максимум знает, чем будет ужинать сегодня и на сколько уроков пойдёт завтра.       Тем не менее, за ту неделю, что они проводят в наказании, планы Серёжи очевидно летят в тартарары, что вызывает у Разумовского бурю негативных эмоций. Наблюдающий за психующим соседом Олег очень поддерживающе вздыхает и просит Серёжу перестать маячить перед глазами и присесть хотя бы на минуту.       Разумовский не может просто сидеть без дела — это совсем не в его духе. Отдохнуть и на пенсии успеет, а сейчас, пока он молод и полон энергии, надо озаботиться своим будущим, ведь оно всегда ближе, чем кажется. Ну, по крайней мере он сам так считает.       — Я сейчас как будто прочитал очень некачественный мотивационный пост, — выслушав гневную тираду Серёжи о потерянной возможности заниматься чем-то важным каждую свободную минуту, комментирует Волков. — У тебя сил ни на что не будет, если ты будешь постоянно чем-то занят.       — Вот и будут, — противится Разумовский, скрещивая руки на груди.       — Ага, откуда?       Серёжа в молчаливом недовольстве поджимает губы и прислоняется спиной к подоконнику, отодвигая открытый альбом подальше от себя — мешает.       — Серый, на правду не обижаются, — напоминает Олег. Серьёзно смотрит на него исподлобья, даже изоленту для починки наушников откладывает в сторону.       — Я и не обижаюсь, — обижается, да ещё как.       — Да, — соглашается Волков неожиданно для Серёжи; Разумовский даже голову вбок клонит от удивления. — И не обижаешься, и врать не умеешь.       — Да ну тебя, — он уже и тон сделать уверенным не пытается, и доказывать что-то смысла не видит, только перекладывает альбом на колени и берёт карандаш в руку.       В сантиметре от руки Разумовского пролетает что-то увесистое и, ударившись о стекло, падает на подоконник. Что-то оказывается половинкой шоколадного батончика, завёрнутой в упаковку.       — Не дуйся, — Олег откусывает от своей половины. — Ешь.       — Где ты это взял? — Серёжа недоверчиво разворачивает обёртку, но, обнаружив внутри Сникерс, заметно оживляется.       — В школьном автомате, очевидно, — Волков доволен как сто китайцев, словно пронёс домой не одну вкусняшку, а целый пакет. — Хотел чипсы, но их достать тяжелее.       — Спасибо, но я не буду, — подавив желание съесть батончик, даже не прожевав, Разумовский вежливо берёт сладость в руку и тянет Олегу. — Во-первых, это краденое, во-вторых…       — Не кокетничай, ешь спокойно, — перебивает Волков. — Так часто Сникерсы в руки попадают, что ли?       Серёжа сдержанно ворчит себе под нос, разворачивает батончик и откусывает совсем немного, смакуя, чем вызывает у Олега гордую довольную улыбку — чуть ли не от уха до уха.       — Завтра газировку принести постараюсь.       — Олег, нет!