Уроки любви

и если бы ты подал мне руку, накормил бы и забрал домой, я убил бы, наверное, каждую суку, что посмеет нарушить твой покой.       Олег оставляет Разумовского всего на пару минут — выходит покурить, пока рыжеволосая проблема обсуждает свои болячки со школьной медсестрой. Ничего не предвещает беды, но Серёжа разделывается с больным боком буквально за полминуты, получив от врача дежурное «поболит да пройдёт» и новую пачку пластырей и средств для обработок ран, а вот Волков из-за своей дырявой головы прилично задерживается, перерывая карманы штанов и отделения рюкзака в поисках зажигалки. Поэтому, вернувшись в школу, он видит Разумовского среди таких же и более старших ребят, обступивших его со всех сторон, а самого Серёжу узнаёт только по промелькнувшей рыжей макушке.       Не в его правилах махать кулаками просто так, и Олег останавливается неподалёку, пытаясь прислушаться к разговору. Слышно плохо и мало, лишь обрывки фраз, складывающиеся в очередные угрозы, от которых устать успел даже Волков, которого они не касались.       — Что бы вы ни придумали, идеи у вас так себе, — он измотанно расталкивает парней, разрывая круг.       — О, правда? — и получает удар под колено.       Олег валится на пол, успевая только выставить перед собой ладони, чтобы не удариться лицом о плитку школьного коридора. Большая часть принимается за него, двое оставшихся — за Серёжу. И если Волков ещё пытается сопротивляться, умудряясь несколько раз неслабо пнуть одного из обидчиков в голень, то Разумовский группируется, закрывая лицо руками, и превращается в маленький беспомощный комочек, способный только жалобно хныкнуть один раз — само как-то вырывается от боли. И этот невольно изданный звук отрезвляет Олега, потому что слабых обижать нельзя, и если этого кто-то не понимает, то именно Волков станет тем, кто доходчиво донесёт эту простую истину.       Он хватает приближающуюся к его лицу ногу, резко выкручивает её, роняя парня рядом с собой, и доли секунды, ушедшей у остальной толпы на молчаливый шок, хватает, чтобы подняться и дать второму старшекласснику локтем в челюсть. Остаются двое вокруг него и двое возле Серёжи, который уверенно следует своей неправильно выбранной тактике и по стеночке отползает к углу. Приходится импровизировать, столкнув парней возле себя лбами, и ринуться спасать Разумовского, пока тому последние здоровые органы не отбили.       По полу подошвой небрежно размазана кровь, и Олег надеется, что это кого-то из тех парней или на худой конец его, но никак не Серёжи, потому что он заслужил это меньше всех. Первого из оставшихся Волков хватает за волосы, удерживается от унизительного плевка в лицо и впечатывает носом в стену до характерного хруста, после чего принимается за последнего парня, пока предыдущие не успели очухаться и повторно напасть. Им оказывается тот, что прогонял Разумовского с диванчика в комнате для просмотра телевизора, только сейчас он улыбается мерзко-мерзко, демонстрируя оскал с недостающим зубом, и бьёт Серёжу кулаком в область солнечного сплетения. Тот жадно хватает воздух ртом, но вдохнуть не получается, а сердце колотится настолько сильно, что Разумовский чувствует пульсацию по всему телу, пока сползает по стенке на пол, прижимая ладонь к ушибленному месту.       Волков подбивает парню ногу, летящее вниз тело встречает сильным пинком носка школьной обуви, словно он футболист, целящийся мячом в ворота. Безо всяких сомнений, он бы пробил этим уродцем пенальти.       Те, с кем Олег разделался ранее, постепенно встают на ноги, и желание отпинать как следует кашляющего засранца приходится подавить, чтобы закрыть Разумовского своей спиной.       — Вы оба довыёбываетесь ещё, — слышится хриплый голос с пола; ответом служат два средних пальца, показанных Волковым.       Собравшись в кучку, все удаляются, оставив Разумовского наедине с Олегом, разбитой губой и валяющимся поодаль портфелем.       — Где болит? — Волков наклоняется, специально не приседая из-за опасения повредить ногу ещё больше. — Встать сможешь?       — В груди всё болит, — Серёжа откидывает голову назад, но поступающего кислорода всё ещё недостаточно, чтобы надышаться. — Встать могу. Дышать — нет.       — А придётся. Давай, поднимайся. Домой опаздываем.       «Дома» их встречают не столько воспитательницы, сколько ругань и наказания — лишение прогулок на ближайшую неделю и запрет на телевизор на сегодняшний вечер. Впрочем, им всё равно есть чем заняться.       Подоконники в туалетной комнате на удивление широкие. Именно там и располагаются двое: Олег со стаканом воды и Серёжа со смоченным в перекиси бинтом в одной руке и ладонью Волкова в другой.       — Всё, убирай, — вместо благодарности Разумовский слышит недовольное шипение. — Щипет же.       — Надо обработать, — Серёжа протестует, льёт на содранные костяшки ещё содержимое флакона, засматриваясь на образующуюся пену.       — Никогда не обрабатывал и, как видишь, жив ещё. Всё, завязывай.       Разумовский и заметить не успевает, когда у него в руке оказывается пластиковый стаканчик, а материалы для обработки Олег забирает себе. У Серёжи лицо сплошь в синяках и кровоподтёках, аж жалко. Волков обмакивает кусок ваты в прохладную воду, тонкую полосу запёкшейся крови от подбородка до середины нижней губы вытирает, не надавливая, и приступает к окрасившейся в багровый цвет пряди слипшихся волос.       Сползает с подоконника Олег аккуратно, стараясь не приземляться на больную ногу, тянется, прохрустев позвонками. Разумовский позади него спрыгивает на пол более бодро.       — Спасибо, — несмело произносит Серёжа, забывая, который уже раз за два дня ему приходится благодарить Олега. Каждый раз это одинаково стеснительно.       — Должен будешь, — отшучивается Волков и толкает дверь.       Тем временем у всего остального детдома прогулка подходит к концу.