Уроки любви

кто я тебе? что же значишь ты для меня? всё иначе. останови эти чувства во мне.       Новогодние дискотеки в школе — всегда праздник. Особенно для тех, кто уже дорос до того возраста, в котором на них пускают. В ближайшей к детдому школе разрешалось посещать такие вечеринки уже с седьмого класса, но все два года Серёжа упорно игнорировал их существование. Более того, он собирался так же успешно проигнорировать и в третий раз, если бы Волков не докопался до него с вопросами и подначиваниями.       — Мне страшно туда идти, Олег, — Разумовский серьёзно смотрит в пофигистичное выражение лица напротив.       Учитывая, как Серёжа боится почти всех окружающих его людей, исключая из этого списка только учителей и воспитательниц, отговорка привычная, но сейчас он делает упор ещё и на то, что старшеклассники любят пронести с собой алкоголь, а пьяные люди пугают его и того сильнее. Если они пытаются как-то с ним взаимодействовать, можно сразу нести носилки и нашатырь, потому что страшнее этого разве что ядерная война.       — Всё нормально, — Волков садится рядом на кровати, по-дружески стукнув Серёжу кулаком в плечо. — Я же буду с тобой.       — Да хватит себя вести так, будто ты мой телохранитель, — Разумовский даже отсаживается для пущей убедительности, как сильный и независимый. — Хочешь пойти — иди один.       Олег глубоко вдыхает, медленно выдыхает, поправляет бабочку на шее. Серёжа рядом с ним позволяет себе быть такой стервой, что так и хочется ночью за бочок укусить, чтоб неповадно было, но Волков, как хороший друг, держится.       — Ну, не скучай тут, — Олег на прощание растрёпывает ладонью копну рыжих волос и выходит из комнаты, пихнув руки в карманы кожаной куртки.       Серёже остаётся пересесть за рабочий стол, раскрыть альбом и начать собирать разбросанные по всем ящичкам цветные карандаши, чтобы закончить рисунок. Не проходит и получаса, как дверь распахивается, и на пороге появляется пара недоброжелательных лиц.       — Чё, дома тухнуть будешь, Разумовский?       — Не, смотри, вырядился даже. Классная рубашка, жалко будет, если кто-то её порвёт. Так ты идёшь, да?       — Иду, — бурчит себе под нос Серёжа. — Просто попозже.       — А, ну ты не опаздывай сильно, а то всё веселье пропустишь! Волков уже там?       — Наверное, — жмёт плечами, а голос какой-то совсем недовольный.       — Слышь, тон смени.       — Да всё-всё, не трогай, не видишь, у человека муки творчества. Художник, ёпта.       Как только дверь захлопывается, Разумовский облегчённо выдыхает, замечая, что он на нервах переломил карандаш пальцами. Сегодняшний день он по праву может считать праздником — с ним даже почти нормально поговорили. Определённо повод наведаться на дискотеку.       Серёжа причёсывает волосы пальцами, поровнее заправляет рубашку в джинсы, поправляет галстук и покидает комнату.       Вход в школу встречает его шариками, гирляндами, наряженной ёлкой и знакомым голосом из курилки. Заглянув, он обнаруживает там Волкова и стоящую ну очень близко (по авторитетному мнению Разумовского) к нему девушку. Та смеётся, пускает ему сигаретный дым в лицо, вызывая ответный смешок и негодующее покачивание головой.       В груди почему-то колет, и Серёжа процентов на семьдесят уверен, что ненавистный никотин тут не при делах.       Ничего. Переживёт. Показалось.       Разумовский разворачивается, но зов за спиной останавливает его.       — Ты всё-таки пришёл? Иди сюда.       — Холодно тут, — бросает Серёжа в ответ. — Внутри встретимся.       В гардеробной он встречается с ребятами из параллельного класса, и впервые процесс оставления куртки на крючке вызывает столько стресса. От спешки он не может попасть петелькой на вешалку ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего.       — Эй, будешь? — открытый термос под самым носом берётся из ниоткуда; содержимое пахнет корицей, вином и апельсинами.       Разумовский ломается несколько секунд, но окончательное решение за него принимает незнакомый парень, втиснувший термос в руку. Выбора не остаётся — он из вежливости отпивает совсем чуть-чуть и благодарно кивает.       — Ещё пей. Слишком грустный для того, кто пришёл на новогодний праздник.       Почему бы, в принципе, и нет.       Серёжа делает несколько больших глотков. Горячее вино на голодный желудок и первую пробу алкоголя в жизни ложится не самым удачным образом — Разумовского слегка ведёт, и спасением становится очень кстати вернувшийся Олег, в грудь которого он на выходе из раздевалки и врезается. Девушка возле Волкова посмеивается в кулак.       — Сигаретами воняешь, — Серёжа поднимает голову, тычется носом Олегу в подбородок, картинно кривит губы. Ровное дыхание Волкова щекотно шевелит ему чёлку.       — Зато на ногах стою сам, — аргументы у Олега куда более весомые. — Веди себя прилично, Разумовский.       Серёжа трясёт головой, отлипнув наконец от Волкова, и выпрямляется — правда пытается себя прилично вести. Когда незнакомка тянется взять Олега под локоть, это становится крайне сложно, но Разумовский справляется.       Да он же душа компании, чего врал, что у него в прошлом детдоме проблемы с другими воспитанниками были?       Секундой позже Волков мягко выбирается из своеобразных объятий девушки, приобнимает её за плечо и что-то коротко шепчет на ухо. Нетрезвый мозг Разумовского перебирает все возможные и невозможные варианты предложения уединиться, которые мог бы сказать Олег; он уже жалеет, что решил наведаться на дискотеку. Мог бы сидеть дома и не видеть, как кто-то клеится к Волкову, ревность к которому отчего-то перестаёт походить на дружескую. Может, Олег ему даже не рассказал бы ничего, было бы идеально.       Серёжа разворачивается на пятках и быстрым шагом направляется в сторону актового зала, откуда орёт музыка. Походка у него шаткая, неуверенная, вынуждающая очень сосредоточенно смотреть под ноги и идти строго вдоль швов плитки. В зале он забивается в дальний угол, без труда найдя себе место на неудобной скользкой лавочке, куда можно забраться с ногами, обнять колени и расстраиваться сколько душа пожелает. Все танцующие пары похожи одна на другую, они сливаются в одни и те же размазанные фигуры, и это не может не радовать — может, хоть Олега с его пассией не узнает в этой толпе.       Объявление «медляка» через динамики бодрит Разумовского получше двойного эспрессо, побуждает вскочить с насиженного места и кинуться прочь, только бы не выловить взглядом руки Волкова на девчачьей талии, не заметить, как он танцует с кем-то щека к щеке, не застать ни в коем случае их первый поцелуй.       Может, Серёжа излишне драматизирует и должен протрезветь прежде чем делать какие-то выводы, но сейчас он решительно настроен устроить в своей голове войну из-за того, что у его единственного друга наклёвываются романтические отношения. Он тот ещё эгоист, как и подавляющее большинство воспитанников детдома, кроме, мать его, Олега, который за Разумовского глотки зубами рвать будет. Он недолюбленный, несостоявшийся, недооценённый, недополучивший внимания — одно сплошное «недо», и если Волков, давший ему надежду на близкое общение, променяет его на девчонку, он ни за что ему этого не простит. А себе самому не простит потерю лучшего друга по такой ерунде.       Разобраться в непривычных чувствах тяжело: во-первых, Серёжа в принципе впервые испытывает нечто подобное, поэтому и классифицировать свои эмоции пока не может, а во-вторых, тот центр его мозга, который отвечает за бессловесные истерики, в данный момент полностью контролируется глинтвейном, что сказывается на его решениях далеко не лучшим образом.       Разумовский наваливается всем весом на входную дверь школы, открывая её, и будь в нём чуть больше массы, он бы мог без труда её выломать. По зову, вероятно, ищущей на себя приключения пятой точки он заглядывает в курилку.       Волков.       Один.       — А где твоя? — Серёжа слишком сердит для попыток сделать встревоженный голос, поэтому спрашивает как чувствует — недовольно и с вызовом.       — Обиделась на отказ в белом танце, — Олег сплёвывает слюну в урну, и Разумовский убеждён в том, что тот плюётся от вычурного словосочетания «белый танец». — А я изначально говорил, что танцевать не буду в принципе.       — Зря ты. Глядишь, обломилось бы что-нибудь, — усмехается Серёжа и подходит ближе. Едкий дым сейчас даже не режет глаза.       — Да ну. Мы с ней знакомы час. Может, два. Я так не хочу.       — Вау, Олег Волков целуется исключительно по большой и чистой любви, — язвит Разумовский, открыто гримасничая.       — Что, ревнуешь? — вопрос действует на Серёжу как лакмусовая бумажка — он вмиг затыкается, руки прячет в карманы куртки; Олег торопится нарушить неловкое молчание глупой шуткой: — Не волнуйся, едой я всё равно делюсь только с тобой.       Разумовский выдыхает.       — Дурак ты, Волков, — говорит он, но глаза на Олега поднять не рискует, чтобы не выдать своего смущения. Щёки у него наверняка похожи на два спелых томата, только не такие круглые.       — Сам дурак, — следует обдуманный взрослый ответ со стороны Волкова. — Вообще один весь вечер шляешься.       — Потому что ты весь вечер с не пойми кем шляешься, — и обида всё же вырывается наружу.       Лицо Олега за секунду перебирает весь спектр эмоций от злости до умиления. Разумовский смело сверлит его суровым взглядом, Волков смотрит с привычной теплотой, от которой Серёжа тает, как первый снег в ноябре. Эту партию игры в гляделки он опять проиграл.       — По-моему, тут больше нечего ловить, — затушив сигарету о стену, предполагает Олег. — Предлагаю сыграть в снежки.       На лице Разумовского расцветает хитрая улыбка.       — У тебя нет шансов!