Уроки любви

и это смех обречённого, который вот-вот разрушится, ведь ты отдаёшь всё самое лучшее, ведь ты оставляешь мне самое лучшее, не прося взамен ничего.       Сразу после школьных празднований приходит пора озаботиться украшением детдома. Пожалуй, это единственное занятие, способное сплотить детей в этом месте — Новый Год все любят и, как ни странно, обычно не имеют ничего против того, чтобы принять участие в развешивании мишуры и гирлянд. Старшие украшают всё, что находится под потолком, а младшие наряжают ёлку ровно настолько, насколько дотянутся. Серёжу каждый год просят нарисовать что-нибудь для стенгазеты, и тогда он по несколько часов не встаёт из-за рабочего стола, трудясь над снежинками, ёлочками и Снегурочками — радуется, что его навыки ценят.       В этот раз, как и всегда, Разумовский безвылазно занимается своими художествами вот уже несколько часов. Всё как обычно: Дед Мороз, снеговики, колокольчики, с разницей только в том, что из-за спины то и дело доносится ворчание Олега.       — Я прямо-таки вижу, как у тебя сколиоз появляется, — скептицизм Волкова мог бы стать самостоятельной личностью.       — Не бубни, а то акварелью в нос получишь, — Серёжа угрожающе трясёт кисточкой, испачканной в зелёной краске. — Я скоро закончу.       «Скоро закончу» длится третий час, и терпение Олега стремительно заканчивается.       — Серый, скоро прогулка, давай дорисовывай. У меня планы.       — Знаю я твои планы, — фыркает Разумовский. — Снежки и валяние в снегу.       — Вообще-то я собирался свалить и погулять по городу. Не хочешь — как хочешь.       Серёжа откладывает все художественные принадлежности на отдельный пустой тетрадный лист и разворачивается к Волкову, чтобы одарить осуждающим взглядом.       — Почему ты не можешь просто гулять вместе со всеми? — непонятливо интересуется Разумовский, обнимая спинку стула. — Поступишь в универ, съедешь, будешь ходить где захочешь. Тем более, что в такую погоду простудишься на раз-два.       — Потому что гулять я хочу сейчас, а не через два с половиной года, — голос у Олега становится более твёрдый; он таким тоном никогда с Серёжей не разговаривал, и от этого немного не по себе. — И на хрен я слал эти правила. И погоду твою.       — Ну и иди куда хочешь, — Разумовский разворачивается и тихо, но так, чтобы Волков услышал, добавляет себе под нос: — Придурок.       От грохота, с которым закрывается дверь, Серёжа зашуганно зажмуривается и крепче сжимает кисточку в руке.       За неплохую физическую форму Олегу следует благодарить явно не физрука и не генетику, а свою ненависть к детдомовским правилам, потому что если бы не они, не пришлось бы перелезать через забор, чтобы погулять за пределами территории. А если бы не было необходимости перелезать, он бы не мог сейчас незаметно перемахнуть и оказаться на свободе всего за пару секунд.       Первое время его ловили и за ноги стаскивали обратно, потому что Волкову удавалось только застрять в попытках подтянуться. Один раз он повис на порванной куртке и пятнадцать минут ждал, когда его хватятся. Также бывали случаи, когда за ним по всей округе носились воспитательницы или охранник, чтобы поймать и привести домой. А потом в детдом поступил новый, более спокойный ребёнок, и Олега решили отправить в другое учреждение, где отношение было более наплевательским. В самый раз для него.       Драться Волков научился благодаря детдомовским ребятам — они сразу прониклись взаимной неприязнью, что повлекло за собой постоянные словесные перепалки, позднее перерастающие в выяснение отношений кулаками. Правда, таких нападений толпой на одного Олег там не встречал, поэтому и был так шокирован, увидев, в каких условиях приходится существовать Серёже.       У Волкова особо нет целей, и когда он сбегает, то просто идёт туда, куда глаза глядят, а глядят они обычно как можно дальше от ненавистного детдома. Он не против соблюдать правила, нет, но не увидеть за пятнадцать лет ничего, кроме чёрного забора с узкими прутьями, для него недопустимо. И каждый раз с завистью смотреть, как другие дети, пусть даже из неполных семей, свободно перемещаются по городу и посещают разные заведения, очень больно. Он ведь знает: его никогда не заберут домой. И дело не в том, что он какой-то плохой или неправильный, а в том, что взрослые дети попросту никому не нужны. Хотя и характеристика от воспитательниц у него тоже не самая привлекательная — драчун, нарушитель порядка и матершинник. Разве что с оценками дела ещё прилично обстоят.       Олег в самом деле неплохой парень. Он способен на приемлемое поведение и местами безукоризненное послушание, нужно просто хорошее, человеческое отношение. И пока такое он заметил только от Разумовского.       Волков терпеть не может свои дни рождения. Каждый из них лет с одиннадцати бьёт по голове болезненным напоминанием: «теперь тебя тем более никто не заберёт». Он изо всех сил бойкотирует этот праздник, избегает его, игнорирует, бастует и закатывает скандалы воспитательницам. Будь у него такая возможность, он бы убрал из своего паспорта и свидетельства о рождении дату.       В потугах сбежать от проблем и собственных мыслей о приближающихся экзаменах Олег уходит в ближайший парк. В кожанке холодно и сыро, ботинки мокрые насквозь, и с каждой проведённой на улице минутой вероятность заболеть растёт с поразительно высокой скоростью, но гулять и проветривать голову хочется сильнее, чем греться в комнатке размером три на три. Ладно хоть с новым сожителем повезло.       В предыдущем детдоме у Волкова был отвратительно шумный и приставучий сосед, и тихий стеснительный Серёжа показался ему подарком судьбы.       Свалившийся как снег на голову Олег для Разумовского — тоже.       Питер с его мокрым снегом, сильным воющим ветром и непроходимой пасмурностью не даёт никакого новогоднего настроения, не спасают даже наряженные ёлки, праздничные песни и подсветка повсюду. Волков забредает в первый попавшийся торговый центр, чтобы согреться и подыскать подарок для Серёжи — всё равно злиться друг на друга долго не станут.       Полчаса спустя Олега за ухо приводят обратно в комнату. Вымокшего до нитки, дрожащего, не попадающего зубом на зуб, но отчаянно рвущегося обратно. Дверь спальни хлопает, воспитательница в коридоре причитает, судя по громкости, на весь детдом, Волков скидывает мокрую одежду возле входа и в одних трусах забирается на кровать, оборачивая одеяло вокруг себя. Как назло, кровать тоже какая-то ледяная, и Олега пробирает ещё одной волной мурашек, а с пряди волос, упавшей на лоб, вода стекает на нос, откуда капает на постель. Серёжа пилит его, тщетно пытающегося согреться, прожигающим взглядом, способным проделать сквозную дыру и зацепить собой ни в чём не повинную стену их комнаты. Смотрит минуту, пять, десять; Волков дышит неровно, с хрипами, носом шмыгает каждые тридцать секунд, при этом изучает узор на ковре, лишь бы не встретиться взглядом с Разумовским и не спровоцировать его на ругань в свой адрес — сил придумывать ответы нет.       Серёжа вымученно вздыхает, сгребает своё одеяло в кучу и берёт в руки, чтобы вторым слоем завернуть в него Олега. Может, хоть так согреется.       — Спасибо, — Волков виновато тупит глаза в пол.       — Ты всё ещё придурок, — напоминает Разумовский уже менее недовольно, чем в первый раз — считает, что Олег и так сам себя достаточно наказал.       В Новый Год Волков из комнаты не вылезает: высокая температура, слабость и больное горло не позволяют лишний раз встать с постели. Он всё так же спит под двумя одеялами, пока Серёжа в позе эмбриона ютится у стенки на своей кровати; иногда по ночам Олега лихорадит, и ему чудится, будто Разумовский заползает к нему под одеяло, старается не прижиматься слишком сильно, но всё равно оказывается чересчур близко и лежит так, пока не отогреется и не вернётся к себе. Ему то холодно, то жарко, но Серёжа не позволяет Волкову вылезать из-под одеял ни в коем случае, выпрашивает у воспитательниц горячий чай с лимоном, несколько раз в день требует медсестру с градусником и горстью таблеток. Олег отказывается питаться чем-либо, кроме чая и парацетамола, и тогда Разумовский достаёт из рюкзака что-нибудь вкусное и скармливает ему — забирает с приёмов пищи сладости на такие случаи.       В саму новогоднюю ночь Серёжа оставляет Волкова только ради того, чтобы получить подарки для них двоих и взять несколько мандаринов с праздничного стола. Олег с трудом садится на кровати, когда Разумовский отодвигает штору и показывает из окна салют. В коридоре галдят дети, носятся туда-сюда, хохочут, радуются и хвастаются друг другу подарками. Серёже, например, подарили альбом и карандаши. Олегу досталась волчья пряжка на ремень.       — Серый, — осипшим голосом Волков еле перекрикивает салют, вертя в руках полученный подарок. — Джинсы, задний правый карман.       Разумовский решительно ничего не понимает, но с кровати слезает и в ящичке с одеждой находит те самые джинсы, в которых Олег гулял в последний раз. В заднем кармане оказывается банальная красная нитка на запястье — что успел ухватить, оставшись незамеченным, то и забрал в магазине. Серёжа непонимающе протягивает аксессуар на ладони.       — С Новым Годом, — хрипит Волков, слабо улыбаясь.