Уроки любви

расскажи мне о своей катастрофе, я приду среди ночи, если так будет нужно. не знаю, найду ли подходящие строки, но обещаю, что буду внимательно слушать.       Насладиться новогодними каникулами Олегу с Серёжей в полной мере не удаётся — температура у Волкова приходит в норму только к Рождеству, а голос возвращается так и вовсе к концу праздников. Наступает тяжёлое время подготовок к экзаменам. Особенно тяжёлое оно, само собой, для Волкова: он не только не знает, что будет сдавать, так ещё и весной погода становится так некстати тёплой и приятной, несмотря на отсутствие солнца. Хочется гулять, дышать свежим воздухом, всячески развлекаться и веселиться, и всё это за пределами детдома, чего ему ни за что не добиться. Есть и ещё одна существенная проблема — в мае у Олега день рождения. Конечно, он заблаговременно предупреждает воспитательниц, что и слышать ничего не хочет об этом «празднике», но, право, кому какое дело? Торт уже заказан, подарок приготовлен и упакован в красивую коробку, перемотанную яркой лентой с бантом. Серёжа понимает, что у них с Волковым какие-то проблемы, потому что, во-первых, он знать не знал, что Олегу в мае исполняется шестнадцать, а во-вторых, на вопрос воспитательницы о подарке он смог ответить только: «ну, походу, он тащится от волчьей атрибутики, физики и прогулок по городу».       Всю неделю до семнадцатого числа Разумовский обиженно косится на Волкова, не проронив ни слова, но увлечённый решением экзаменационных вариантов по физике Олег изменений не замечает. Возможность торжественно вручить подарок выпадает Серёже, и, отдавая колыбель Ньютона в нарядной упаковке, он лишь цедит сухое «поздравляю», получив в ответ такой же хмурый взгляд, как и у него самого. Сев за стол, Разумовский уныло ковыряет кусок торта ложкой, где-то в душе мечтая размазать его по лицу Волкова. Лучший друг ещё называется, не мог сказать, когда у него день рождения. Даже за месяц не предупредил.       В комнате Серёжа терпеливо молчит, нервно калякая в альбоме цветными карандашами. Олег без особого энтузиазма распаковывает подарок, ставит его на тумбочку, оттягивает крайний шарик и отпускает. Почти десять минут спустя ритмичное щелканье ударяющихся шариков выводит Разумовского из себя.       — Волков, блин, я с тебя поражаюсь, — Серёжа по фамилии его зовёт впервые — никогда так зол не был. — Тоже мне, лучший друг, я про твой день рождения узнаю только от воспитательниц, когда у меня спрашивают, что тебе подарить, а сам подарок ты принимаешь с такой кислой миной, словно я тебе говно на лопате протягиваю.       Олег аккуратным движением останавливает маятник, резко спрыгивает с кровати и совсем уж неосторожно упирается ладонями в рабочий стол Разумовского, лбом утыкается в чужой лоб и начинает свою гневную тираду:       — Может, потому что я не хочу отмечать? Не хочу подарков этих сраных, тортов, хлопушек с конфетти, коллективных поздравлений, понимаешь? Чем дальше, тем хуже. Живёшь без какой-либо надежды выбраться отсюда раньше восемнадцати, с каждым годом только всё больше понимая, что ты никому не нужен. А тут ещё из этого праздник сделать пытаются, мол, погляди, год прошёл, а ты всё ещё здесь, брошенка. Вот спасибо, услужили!       Серёжа держится, правда держится, но от криков в лицо от самого близкого человека всё равно слёзы в глазах стоят. Страшно, потому что Волков в гневе в принципе страшен, так ещё и обидно до ужаса: старался, думал над подарком, обрадовать хотел. И эти эмоции оборачиваются тем, чего не ожидал никто из них.       От звонкой пощёчины болит даже ухо — Разумовский не очень меткий, зато весьма раздражённый.       — Тебе, наверное, обязательно было быть со мной таким грубым, учитывая, что ты не соизволил сказать, что не любишь дни рождения, — Серёжа тоже упирается ладонями — правая всё ещё горит после удара — в стол, возвышаясь над Волковым. — Я приму любые твои заёбы, Олег, только будь добр сообщать о них своевременно.       Олег в какой-то степени горд за Разумовского — не думал, что тот способен на применение физической силы, — но при этом злится так же сильно и несколько обижен из-за пощёчины. Обоим впору извиниться бы и спокойно разойтись по разным углам комнаты, заняться своими делами, пока гнев не утихнет, но они упрямо намерены продолжать растрачивать пробудившуюся ярость друг на друга. У обоих гормоны шалят так, что выходит только агрессировать, не прибегая к попыткам разобраться в ситуации и решить проблему мирным путём, и ещё минута — и они порвут друг друга, даже не заметив.       Серёжа пинком отодвигает стул в сторону, больно ударившись о ножку мизинцем, но не подав виду, и распахивает дверь, сталкиваясь там с одним из своих обидчиков. Разумовский привычно пятится назад, но тот, похоже, больше заинтересован именинником — с силой толкает его в грудь, роняя на кровать, и для Серёжи такое сейчас нетерпимо.       — Чё, показывай, что за подарок, где заныкал?       Серёжа не уверен, был ли он когда-либо настолько смел и будет ли ещё, но он однозначно благодарен своему нынешнему состоянию за то, что он делает: в два широких шага сокращает расстояние между собой и тем парнем до нескольких сантиметров, пихает в стену и наугад бьёт кулаком в челюсть со всей разумовской дури. Вместе с выплеснувшейся злостью уходит и былая храбрость, и вид не удержавшегося на ногах знакомого, вынужденного ухватиться за полку над столом, чтобы не упасть, не на шутку пугает — он только что ударил человека.       Естественно, извиняться в таких ситуациях не принято, и Серёжа, вновь обычно боязливый и миролюбивый, просто отходит назад, дуя на ушибленную руку. Оправившийся от удара парень, напротив, целенаправленно движется в сторону Разумовского, закатывая рукава в готовности отомстить.       — Стоять, — командует с кровати Волков. Спина, которой он врезался в изножье при падении, не даёт пошевелиться, но голос у Олега весьма убедительный. — Вышел отсюда. Быстро.       Серёжа на ватных ногах оседает на постель возле Волкова, наблюдая, как закрывается дверь за чужой спиной. Страшно от самого себя, от осознания того, каким он может быть. Очень хочется верить, что виной всему ссора с Олегом и юношеское буйство неуравновешенности, но что-то глубоко-глубоко подсказывает, что всё далеко не так просто.       — Спасибо, — опустив руку на плечо, благодарит Олег. — Не ожидал от тебя.       — Я от себя тоже не ожидал, — гордиться тут, по мнению Разумовского, нечем.       — Ты молодец, — Волков, подавляя боль в пояснице, через силу придвигается ближе, заглядывая Серёже в лицо.       — Я его ударил, Олег.       Разумовский ошарашенно смотрит в одну точку, осознание содеянного приходит постепенно. С каждой секундой голова пополняется ещё одним кадром нанесённого удара и того, что Серёжа увидел после, и мозг требует стянуть руки потуже во избежание повторения. Его не воспитывали таким. Он не должен себя так вести.       — Ты всё сделал правильно, — внушает Волков, словно дьявол, сидящий на другом плече.       Разумовский поднимает на него глаза.       — Мне страшно, что я так умею, — доверительно признаётся Серёжа, на автомате сжимает и разжимает кулак в надежде, что это поможет унять боль.       — Ты просто за нас вступился, — Олег проводит пальцем по малиновым костяшкам Разумовского, ещё горячим и ноющим. — В этом нет ничего постыдного.       Серёжа пожимает плечами. Может, и есть какой-то смысл в словах Волкова, но у Разумовского своя правда, и пока он считает себя монстром. Как же не чувствовать себя плохо, если ты, будучи божьим одуванчиком и мальчиком для битья, впервые не позволяешь кому-то неподобающе обращаться с тобой или твоим лучшим другом? Чудовище в такой ситуации — ты, а не все остальные жестокие дети, которым весело обижать младших, слабых и тех, за кого никто никогда не заступится. Серёжа нацелен оставить серьёзные разговоры с обидчиками за Олегом, только бы больше никогда себя так погано не чувствовать.       — Как думаешь, — переведя дыхание, начинает Разумовский, — ты никогда не сможешь полюбить дни рождения?       — Нет, — не «наверное, нет», не «вероятно, нет», не «думаю, нет» — короткое, уверенное «нет», не оставляющее ни малейшей надежды.       Отвращение к себе быстро сменяется расстройством за Волкова.       — Пойдём, — Олег похлопывает Серёжу по плечу, побуждая встать, — я свой кусок торта не доел. На двоих поделим, если что.       Разумовский, как типичный ребёнок, активизируется на слове «торт» и слегка даже оживает, отметая все тревожные мысли в сторону. Только покосившаяся полка с упавшими с неё на стол книгами и учебниками напоминает о событии, произошедшем в этой комнате, но все волнения остаются здесь, за закрытой дверью, когда Волков проводит ладонью вдоль всего позвоночника Серёжи, пропуская его в коридор вперёд себя.