Уроки любви

      Следующая встреча происходит только за завтраком: Серёжа сразу после вечернего инцидента отправляется в комнату и рисует там, пока никого нет, Волков же допоздна наяривает круги по территории лагеря, ломает подобранные с земли ветки и курит, курит, курит. И если ревность Разумовского — это самокопание, бездонная тоска и уныние на ближайшие несколько часов, то ревность Олега — взрыв, и упаси боже попасть под ударную волну.       — Ты сегодня умывался вообще? — зачерпнув ложкой кашу, спрашивает Волков сидящего напротив Серёжу.       — Только зубы почистил, — вопрос странный, но почему бы и не ответить. — А что?       Олег, не проронив ни слова, достаёт одну салфетку из салфетницы, выронив на стол все остальные, и с нажимом проводит ей по щеке Разумовского, после чего молча показывает Серёже. На бумаге — персиковый блеск для губ.       — Что ты злой-то такой со вчера? — атмосфера становится максимально напряжённой, Разумовский даже продолжать завтракать не может под суровый взгляд напротив.       — Кашу ешь, — Волков кивает на тарелку. — Мы не будем обсуждать это при всех.       — Нет, будем, — Серёжа демонстративно оставляет ложку в овсянке и скрещивает руки на груди.       Глазами Олега можно выжигать леса.       — Кашу ешь, я сказал, — голос строгий, с привычными нотками командирского тона, появляющимися, когда Разумовский вредничает.       Серёжа бесится, его так и подбивает высказать всё, что он думает о таком поведении Олега: и что нечего себя как папочка вести, и что объяснить свою нервозность стоило бы, и что он, в отличие от Волкова, таких истерик зимой не закатывал. Бесится, но давит в себе и злобу, и желание рассориться окончательно. Уж что-что, а остановиться вовремя он умеет. Иногда.       Завтрак проходит нервно. Олег кашу доедает через силу, зная, что в противном случае будет до обеда слушать жалобное урчание живота; Разумовский облизывает ложку из-под овсянки, выпивает чай и прячет в карман брюк зелёное яблоко. На сегодня запланирован поход. Если будет держаться хорошая погода, ночёвка пройдёт в лесу в палатках, и у Серёжи от одной только мысли об этом всё внутри сжимается от страха. И почему только отказаться нельзя?       Когда сборы после завтрака заканчиваются, смена под руководством вожатых отправляется в сторону леса. Разумовский с Волковым отстают от остальных ребят, не сговариваясь, и бредут позади, не решаясь заговорить. После нескольких долгих минут тишины первым подаёт голос Олег:       — Полагаю, теперь моя очередь спрашивать, чего ты хотел от девочки, которую так огорчил. Что, тоже целуешься исключительно по большой и чистой любви?       — Представь себе, да, — Серёжа негодующе вскидывает руки. — Мы с ней просто хорошо общались, я не думал, что у неё на меня планы. Нет, я вижу, что сейчас ты тупо меня передразниваешь, но вчера-то у тебя лицо реально недовольное было. Выкладывай.       — Приятного мало было, когда ты меня не стал дожидаться, чтобы сообщить о прогулке со своей новой подружкой, — Волков так убедительно врёт, что сам в сказанное верить начинает. То есть, проблема вообще не в том, что Серёжа не предупредил, что отойдёт.       По факту, если быть откровенным хотя бы с собой, к Разумовскому подпускать кого-то боязно. Не потому что он к себе проблемы и недоброжелателей притягивает, а потому что до Олега он бродил по детдому серой мышью и контактировал только с воспитательницами при необходимости. Расцвёл лишь с появлением Волкова, с ним вспомнил, что такое смеяться, рассказывать истории взахлёб, добровольно подпускать к себе.       Олег помнит, как первое время наблюдал за Серёжей, и тот ходил, ссутулившись, отдельно ото всех, шугался каждого шороха, зажмуривался на любое резкое движение и говорил тихо-тихо, словно что-то скрывал. Сейчас он держит спину ровно, гордо вышагивает рядом с Волковым — больше ничего не боится.       Теперь боится Олег. Боится, что такой смелый и социальный Разумовский, вчера беззаботно трепавшийся с девушкой, найдёт себе кучу новых друзей и просто оставит его. А у самого Олега никого больше нет, как и уверенности в том, что он сможет с кем-то настолько сдружиться. Да и обидно выйдет, если про него забудет тот, в кого он вселил уверенность в себе, до ужаса обидно.       И терять кого-то вновь смертельно страшно. Волков проверяет карман куртки, из которого выглядывает голова плюшевой игрушки.       — Чего ты всё этого волчонка с собой таскаешь? — Серёжа кивает на карман. — Тем более, если так боишься потерять.       — Чтоб не спёрли, — Олег словно немного стесняется того, что в шестнадцать лет повсюду носит с собой мягкие игрушки.       — А откуда он у тебя?       Сердце единожды колет, и Волков непроизвольно ёжится, горбясь, как это обычно делал Разумовский.       — Папа… подарил на мой самый первый день рождения, — отвечает он без желания, отстранённо, самое сокровенное Серёже доверяет.       — Олег, извини, я…       — Нет, — отрезает Волков. — Всё нормально. Спасибо, что интересуешься.       В детских домах не принято интересоваться, что произошло с родителями — тема больная, да и большинство детей оказывается здесь в настолько раннем возрасте, что мам и пап не помнит совершенно.       Олег своего отца помнит. Не так чтобы хорошо, но в памяти что-то да отложилось. Однако причину, по которой Волков восемь лет назад очутился в детдоме, мозг заботливо прячет за более приятными воспоминаниями и позитивными мыслями. Правда, Олег не мирится с этим, а хочет докопаться до истины, ведёт со своей памятью борьбу, требует выдать ему всю правду, он не может не помнить, такое сильное потрясение не могло пройти бесследно. Не удаётся вспомнить ничего, кроме… в руках держи мишутку, ты не смотри на маму. папа скоро вернётся, папе надо бить папу. забиваю на мечту и жру послушно боль, я между бомб ещё живой, я между бомб ещё живой.       Волков мотает головой, загоняя мысли обратно в дальний уголок черепной коробки, но это не помогает. Он пусть и не очень впечатлительный и ранимый, но в ушах палят пулемётные очереди, перед глазами в песках рвутся бомбы; Олег хватается за ближайшее дерево, припадая к нему и тяжело дыша.       Такого у него ещё не бывало. Он никогда не видел живьём ничего подобного, а пугающие кадры откуда-то взялись. Может, в детстве фильмов пересмотрел?       Голос Разумовского доносится как сквозь толстое стекло — глухо, неразборчиво. Волков чувствует, как его трясут за руку, но пошевелиться не может, стоит, до боли кусает губы, стараясь привести себя в порядок, пока встревоженный Серёжа отчаянно отвлекает его внимание на себя.       — Олег, Олег, Олег, — повторяет Разумовский, пока тормошит Волкова, схватив за лацканы кожанки, заглядывает в пустые глаза, смотрящие сквозь него. Ничего не действует. — Да что, блин, с тобой…       Выдохшись, Серёжа прислоняется головой к груди Олега, не разжимая пальцев. Руки болят от чересчур крепкой хватки, и Волков позднее наверняка сможет поругаться за искомканную куртку, но Разумовский никак не может выпустить её из рук — так спокойнее как за себя, так и за Олега.       Проходит не меньше минуты, после которой Серёжа чувствует на лопатках чужие ладони, а сердце Волкова под его ухом отбивает ритм, характерный скорее для мыши, нежели для человека. Странно видеть стойкого и храброго Олега до такой степени напуганным. По мнению Разумовского, должно было случиться что-то по-настоящему жуткое, чтобы довести его до такого.       Неуверенные объятия Волкова успокаивают обоих.       — Что у тебя случилось? — Серёжа поднимает голову, взглядом встречая наконец-то осознанные, живые глаза Олега.       — Я, кажется, что-то вспомнил, — пульс медленно, но верно приходит в норму, — и уже планирую забыть.       — Хорошо.       Разумовский с трудом разгибает фаланги, отпуская кожанку, и сам порывается разогнуться, но руки Волкова почти истерично прижимают его обратно к груди при попытке уйти.       — Минуту, — просит Олег, опуская подбородок на рыжую макушку.       Серёжа не протестует. Он подождёт и минуту, и две, и целый день, если понадобится, и в доказательство он мягко скользит руками под куртку, обнимая Волкова в ответ. Непослушное сердце — он так и не понимает, его или Олега — пропускает удар.