Уроки любви

я бы спел тебе, да не умею петь. станцевал бы тебе, да не умею танцевать. дал бы кофту свою, да сам легко вот одет. написал бы стихи, да никогда не писал.       Тот случай в походе не обсуждается — Серёжа не считает необходимым беспокоить Олега расспросами, а сам Волков о своём травматичном опыте говорить не хочет, да и как описать произошедшее толком не знает. В его голове при попытке ясно сформулировать мысль всё звучит нереалистично и бредово.       Вдвоём долгие два месяца в лагере проходят быстрее, чем по отдельности, и начало учебного года подкрадывается незаметно. Десятый класс у обычных школьников зачастую самый весёлый: новых тем практически нет, экзамены сдавать не надо, напрячь ребят могут максимум выступлениями в праздничных концертах, но у Разумовского слишком тихий голос для участия в них, а у Волкова лицо больно побитое.       Несмотря на то, что они теперь почти самые старшие в детдоме, всё ещё существуют их ровесники и одиннадцатиклассники. Не в меру задиристые, не по годам глупые, за лето они вымахали и по возвращении из лагеря возобновили свою деятельность, и тогда справляться с нападками Олегу в одиночку стало тяжеловато. Разумовский даже попросил ещё раз попытаться научить его драться. Серёжа всё ещё поражается скорости его реакции, точности ударов, способности уворачиваться — искусство, а не насилие. Волкову с такими потрясающими данными дорога в спецназ красной ковровой дорожкой выстлана.       В Санкт-Петербурге дышится тяжелее, чем в загородном домике, в котором прошли июль и август, но пахнет роднее. Разумовский сидит на подоконнике, забравшись на него с ногами, сверяет начатый когда-то давно пейзаж с нынешней картиной за окном. Влиться в учебный процесс он всё ещё не успел и все выходные проводил за рисованием, восстанавливая силы после тяжёлой учебной недели.       — Подвинешься? — Олег обычно не претендует на облюбованное Серёжей место на подоконнике, но сегодня не тот случай. Разумовский насколько это возможно пододвигает ноги к себе, освобождая максимум пространства. — Спасибо.       Волков забирается, садится так же, только ноги свои по обе стороны от Серёжи протягивает и жестом предлагает ему сделать так же. Поборов неловкость, Разумовский вытягивает ноги, вздрагивая, когда ладонь Олега случайно касается его ступни.       Альбомный лист с шумом переворачивается.       — У тебя день рождения скоро, — начинает Волков, разглядывая растущие за окном берёзы. Плюшевый волчонок сидит у него на животе. — Воспитательницы будут спрашивать, что ты хочешь.       У Серёжи в голове ответ всегда один: жить спокойно, но этого ему гарантировать не смогут.       — Карандаши, может, какие? Или краски. Подумай.       — Мне было бы интересно попробовать порисовать углём, — карандаш выводит ломаные линии на прежде пустом листе бумаги. — Или почитать ещё что-нибудь по информатике. Наши компьютеры запускаются дольше, чем уроки длятся.       Олег кивает. Выбор профессиональной литературы оставит на воспитательниц, уголь в художественном магазине выберет сам.       Волков очень кстати почти не шевелится, пока они разговаривают — идеальная модель, чтобы рисовать с натуры. Серёжа этим бесстыже пользуется, даже не признаваясь Олегу, что рисует его, опасаясь, что это покажется странным. Не залюбоваться в процессе сложно, но Разумовский справляется, и постепенно из-под его руки выходят узнаваемые черты лица самого красивого в его жизни парня. Может, когда-нибудь закончит и осмелится подарить.       Серёжа Волкову бесконечно благодарен за заботу и защиту, только расстраивается, что ничего не может дать в ответ. Вступиться он не сможет: сколько бы тренировок они ни провели, каждая заканчивалась тем, что Разумовский нелепо замахивался и ронял обмякшую руку — не выходит его ударить. Никак. Слишком много в нём любви и благодарности, чтобы причинить Олегу хоть какую-то боль, поэтому всё безрезультатно. Подарить что-то тоже не выйдет, потому что, хоть у Серёжи и есть внушительная стопка скопленных карманных денег, выбираться в город далеко от школы и детдома запрещено, а ничего интересного поблизости нет. Как и представления о том, что могло бы понравиться Олегу. Если чужая душа — потёмки, то у Волкова там такая тьма беспросветная, что и лезть страшно. Разумовский никогда не знает, что у Олега в голове, только надеется, что он хоть искусство любит и сможет оценить его рисунок по достоинству.       Волков в свою очередь тоже Серёжу отблагодарить как-то хочет и за человеческое отношение, и за помощь с математикой, да только бесится с того, что Разумовскому, судя по всему, ничего от него не надо. Ворчит вечно на все подарки Олега, потому что знает, что дурак опять сбегал куда-то и рисковал собой ради него. А Волкову уйти и прогуляться до магазина — раз плюнуть, никакой опасности в этом не видит и на серёжину ругань обижается, говорит, не ценит он его поступков. Разумовскому остаётся только вздыхать в ответ и отвешивать лёгкие шуточные подзатыльники.       День рождения у Серёжи выпадает на субботу. Как только часы показывают полночь, он просыпается от того, что его тормошат и тянут за руку, стаскивая с постели.       — Вставай, именинник, — шепчет Олег. — Отмечать пора.       — Ночь на дворе, — Разумовский указывает на зашторенное окно и закутывается обратно в одеяло. — Спать пора, а не отмечать.       — Хотя бы в свой день рождения осмелься немного повеселиться. Что я, зря старался?       Серёжа хмыкает.       — А чего ты так старался, если дни рождения не любишь? — он поворачивается к Волкову, пытаясь рассмотреть его лицо, освещаемое светом от фонаря на противоположной стороне улицы.       — Потому что ты их любишь.       Скрывать смущение удаётся плохо. Хочется благодарно стиснуть Олега в крепких объятиях, но они не настолько близки, чтобы Разумовский позволил себе так сделать. Вместо этого он встаёт с кровати, быстро надевает первую попавшуюся чистую и тёплую одежду и с готовностью смотрит на Волкова. Голубые глаза от любопытства будто бы даже горят в темноте — чего такого Олег придумал?       Волков тайком ведёт Серёжу на первый этаж, в столовую, которая почему-то — действительно, почему же — не закрыта, там открывает большое окно и забирается на подоконник. Разумовского зовёт за собой.       — Я с физруком договорился, маты выпросил, сказал, мы с тобой тренироваться будем, — Олег пальцем показывает на улицу, где под самым окном штабелями сложены маты. — Так что больно быть не должно, но всё равно постарайся поаккуратнее. Надеюсь, их не спиздят, — он коротко хихикает и спрыгивает вниз.       Серёжа мнётся в нерешительности, но когда, как не в своё семнадцатилетие решаться на что-то новое? Тем более, что ради него всё это устроил парень, который ему нравится — грех упустить такую возможность.       Разумовский спрыгивает следом, Волков интересуется, в порядке ли он, и Серёжа отвечает, что лучше всех. Олег посреди ночи куда-то ведёт его отмечать день рождения, разве ж он может быть не в порядке?       Петербургские осенние ночи холодные, но у Волкова с собой два пледа, о способе приобретения которых Разумовский предпочитает не знать, а сам Серёжа предусмотрительно одет в футболку, тёплый свитер с птичкой и зимнюю куртку. Олег неизменно таскает поношенную футболку с Арией и кожанку, с которой, похоже, уже сроднился. Разумовский про себя называет его горячим мужчиной и давит вырывающийся смешок.       — Ты чего? — Волков оборачивается на неопределённые звуки со стороны Серёжи.       — Ничего, — тот мотает головой, отнекивается, но смеяться продолжает. — Веди.       Дорога оказывается недолгой, но место назначения весьма необычное — самая простая питерская девятиэтажка. Дверь парадной поддаётся безо всяких усилий и без помощи домофона, и когда Разумовский открывает рот, чтобы спросить, как Олег это провернул, то слышит недовольное шиканье. Волков быстро проскальзывает в лифт и утаскивает Серёжу за собой.       Когда двери закрываются, в такой узкой давящей коробке становится не по себе, и Разумовский неосознанно жмётся и к Олегу, и к стене, вздрагивая при каждом сомнительном звуке. Он впервые едет в лифте. В доме, где он жил с родителями, было всего пять этажей, и жители обходились лестницами, поэтому поездка аж на девятый этаж вгоняет его в стресс. Серёжа поднимает глаза на Волкова, и его мягкая улыбка и какие-то даже ласковые глаза в момент убивают волнение, оставляя от них только едва ощутимый след. Разумовский наповал сражён таким взглядом Олега.       — Почему дверь была открыта? — разговоры помогают не начать беспокоиться по новой, а Серёже в лифте это необходимо как никогда.       — Потому что вечером, пока все нормальные люди гуляли, а ты птиц в альбоме раскрашивал, я постарался, чтобы она не открывалась, — Волков пытается прятать улыбку — понимает, что поступок не из достойных, но всё равно гордится, что шалость удалась. — Жильцы пожаловались в коммунальные службы или куда там в таких случаях звонят, и им дверь размагнитили до тех пор, пока не разберутся с причинами.       — Ты сумасшедший, — у Разумовского тоже улыбка на лице появляется, словно это он придумал гениальный план по проникновению в дом.       Двери лифта открываются на выход, и Олег по-джентльменски пропускает Серёжу вперёд, чтобы у того в одиночестве не начался приступ клаустрофобии. Этажом выше располагается лестница на крышу, дверь на которую, судя по лежащему на ступеньках увесистому замку, не заперта.       — Это уже до меня было, — предупреждает Волков.       Серёжа верит.       Толкнув дверь, Олег забирается на крышу, а оттуда сразу подходит к краю, чтобы посмотреть по сторонам, вверх, вниз — разглядеть немного город с высоты.       — Красиво, — комментирует Разумовский, пока Волков расстилает один из пледов. — Ты же помнишь, что я высоты боюсь, правда?       Гордость Олега в эту секунду пошатывается, но он принимает прежний уверенный вид почти незаметно для Серёжи.       — Подумал, что можно попробовать посмотреть страхам в глаза, — выкручивается Волков, но выражение лица напротив него подсказывает, что не совсем успешно. — Или просто не смотреть вниз.       Разумовского такой вариант вполне устраивает, хотя свесить ноги и наслаждаться тем, каким крошечным может быть Санкт-Петербург, было бы куда романтичнее. Но не в его, пожалуй, случае.       Волков садится ближе к краю, оставляя для Серёжи место неподалёку от середины крыши, и вытаскивает из рюкзака тонкую коробочку угля для рисования. К ней приложен чек с замазанной чёрным маркером ценой.       — Я знаю, что с чеками не дарят, но это для твоего спокойствия. Скажешь ещё, что спёр, — Олег закуривает, делает долгую затяжку и дым выдыхает в противоположную от Разумовского сторону. — С днём рождения.       Серёжа застенчиво принимает подарок и открывает упаковку — не терпится узнать, что находится внутри. Уголь выглядит как прекрасный материал для творчества, Разумовский планирует провести в попытках его освоить ближайший месяц минимум, а первым делом, когда разберётся, как он себя ведёт, хочет нарисовать голые зимние деревья. Очень уж подходящий пейзаж, на его взгляд.       Серёжа хлопает Волкова по плечу, призывая обернуться, и расставляет руки для объятий. Олег смотрит на него, скашивает взгляд на сигарету, снова на Разумовского. Вздыхает и молча обнимает именинника.       — Спасибо большое, — плевать на степень близости и правила приличия, о которых Серёжа размышлял не больше часа назад. Волков вообще сам виноват, если обниматься не хотел — нечего было делать такие крутые подарки.       Они принимаются за чипсы и лимонад, и первое время Разумовский надеется, что остаток праздника не проведёт с гастритом или изжогой, но после перестаёт обращать на это внимание. Ровно как и на то, что Олег курит, сидя в метре от него и строго напротив, и весь дым летит Серёже в лицо. С рассветом Разумовский осмеливается подойти к краю крыши. Страшно, голова от высоты кружится, и он садится, свешивая ноги вниз. Укутанный в плед Волков точно так же присаживается рядом.       Серёжа на всякий случай крепко держится, хоть и не собирается падать, но прикосновение холодных пальцев к его запястью ощущается как прыжок в пропасть. Он опускает глаза: рука Олега скользит по его кисти, и он почти было сплетает их пальцы, как зачем-то останавливается. Разумовский переводит на Волкова непонятливый взгляд нахмуренных глаз, тот бормочет тихое извинение, одёргивает руку, словно ошпарился — может, серёжин суровый взор способен обжечь — и отворачивается.       Разумовский понимает: не вцепится в Олега сейчас — упустит возможность навсегда. Он ловит руку Волкова, панически сплетает их пальцы, что оказывается непростой задачей, когда ты замёрз, костяшки упираются в чужую ладонь, а суставы отказываются слушаться, потому что нервы от таких взаимодействий на пределе. Серёжа сжимает руку в кулак крепко, словно Олег попытается выпутаться, если он ослабит хватку хоть чуть-чуть. Разжать руку выходит только когда Волков большим пальцем поглаживает мизинец Серёжи под своей ладонью — это успокаивает. Для Разумовского это как знак, что по крайней мере до полного восхода солнца и необходимости собираться домой Олег только его.       Так и происходит — Волков убирает ладонь с чужой руки около шести утра, когда приходит пора возвращаться. Дорога проходит в каком-то неловком молчании и удерживаемых порывах Серёжи взять Олега за руку. Останавливает то, что он до сих пор не знает, как расценивать этот жест со стороны Волкова, но пока Разумовский слишком сонный и слишком счастливый для таких философских размышлений, он просто будет идти рядом с парнем с самыми тёплыми прикосновениями и жмуриться на непривычно яркое для Санкт-Петербурга солнышко.