Уроки любви

а мы хотим лишь тепла, а мы хотим только света весны, чтобы наши тела сквозь сны выросли в лето.       Больше всего в своей жизни Серёжа Разумовский любит две вещи — рисовать и загоняться. Учитывая, что в большинстве случаев эти два занятия можно успешно совмещать, за творчеством он готов проводить круглые сутки.       В очередной раз причиной для переживаний становится Олег: прошло уже пару недель с серёжиного Дня Рождения, а у них как было всё таким неопределённым, так и осталось. То, что от одного непонятного держания за руки ничего не изменится, сразу было ясно, но раздражало, что Волков делал вид, будто и этого не было. Ещё бы — для него это ничего не значило, зато Разумовский любил воспроизводить тот момент в памяти.       Декабрь выдаётся особенно холодным, и отопление летит очень некстати. Тех, кто помладше, отселяют в другие детдома, старших оставляют для помощи в заделывании щелей в дверях и окнах. Выручает слабо. И без того мерзлявый Серёжа надевает всю тёплую одежду, которая у него есть, кажется, разом, ходит как одна большая капуста, укутавшись в сто слоёв, так ещё и у Олега один плед отбирает. Волков, завернувшись в одеяло, покрывало и плед, бродит по детдому с угрюмым лицом, пихает поролон в каждое пустующее пространство между оконной рамой и подоконником и иногда важно поворачивается к Разумовскому, чтобы заявить, что он Цезарь. Всё постельное бельё, покоящееся на его плечах, он при этом надевает как тогу. Серёжа каждый раз смеётся.       К вечеру становится совсем зябко. Все напиваются чаем, кучкуются в столовой, где тепло за счёт горячей еды и большого скопления людей, и нехотя расходятся по комнатам только к отбою, когда воспитательницы начинают ругаться и разгонять толпу замёрзших детей.       Волков засыпает сравнительно быстро — как только в кровати становится хоть немного тепло, и он перестаёт дрожать. Чего не скажешь о Серёже: он долго ворочается, перекладывает подушку с места на место, то укладывается в позу эмбриона, то как в кокон заворачивается в одеяло, пока не вскакивает раздражённо с постели, громко топнув ногами. Он босыми пятками шлёпает по комнате, нарезая круги, но едва ли это помогает согреться.       — Чё те не спится-то?! — шёпотом рявкает проснувшийся Олег, высунув голову из-под одеяла.       — Холодно, вот чё, — в той же манере отвечает ему Разумовский.       — Жопа через плечо, — язвительно бросает Волков и спрыгивает с кровати. — Жди.       Забрав одеяло и покрывало с другой постели, он кладёт их поверх своих, откидывает в ноги, освобождая место, и Серёжу за запястье подтаскивает к кровати, указав пальцем на место у стены, мол, ложись уже. Разумовскому дважды предлагать не надо, особенно когда хочется спать и греться, и он без задней мысли забирается под кипу одеял, устроившись спиной к стенке. Кровать нагрета телом Волкова, от этого приятнее и уютнее вдвойне, даже в сон клонит, но становится жутко стеснительно, стоит Олегу рядом лечь на бок и подвинуться ближе, не выпуская тепло. Серёжа натягивает рукава свитера с пухлой птичкой на пальцы и прячет в них озябшие руки.       Волков лежит непозволительно близко, да ещё и лицом к Разумовскому, который привыкшими к темноте глазами вполне может его разглядеть. Олег растрёпанный — и правда как только-только проснувшийся волчонок с не приглаженной шерстью — и очаровательный до постыдных писков умиления. Оба стараются держаться на приличном расстоянии друг от друга, но под одним одеялом на двоих понятия приличия немного стираются: Серёжа, скукожившись от холода, Волкову носом в подбородок почти упирается, не переставая при этом изучать его лицо. Взгляд цепляется за губы — обычные, вроде как такие же, как у самого Разумовского, но он невольно задумывается о том, каково это — целовать их?       «Блин, Серёж, успокойся, тебе это всё равно не светит, а за руку тебя подержали в честь Дня Рождения».       Серёжа думает, что более неловкими эти попытки заснуть стать не смогут, но он представляет, как целует Олега, и от одних только мыслей об этом перехватывает дыхание, а на лицо наползает глупая улыбка.       «Приятно, наверное. Интересно, он умеет целоваться?»       Мысль о том, что Волков мог учиться целоваться на ком-то, уже не такая радостная, как все предыдущие, и Разумовский решает отвлечься — смотрит на ровные аккуратные брови, густые ресницы, прямой нос. Приходится пожалеть, что досконально запомнить Олега таким, чтобы потом нарисовать, он не сможет: тот сейчас предельно расслабленный, умиротворённый, но красивый, как и всегда.       — Я чувствую, что ты пялишься, — не открывая глаз, комментирует Волков. — Перестань. Согрелся?       Серёжа мысленно благодарит Олега за то, что тот не стал на него смотреть, потому что лицо у Разумовского с такой скоростью и интенсивностью не краснело ещё никогда.       — Не очень, — всю первую часть сказанного Волковым он благополучно игнорирует.       Измученный вздох Олега выражает всю печаль замёрзшего детдома. Он заводит одну руку Серёже за спину, прижимает его к себе, становится совсем тесно и даже жарко — Разумовский буквально горит от смущения. И было бы неплохо просто закрыть глаза и попытаться уснуть, если бы жизненным кредо у него не было «сгорел сарай, гори и хата», руководствуясь которым, Серёжа решается на отчаянный шаг.       — Олег, — зовёт он шёпотом, — можно я тебя тоже обниму?       К тому, что Волков распахнёт глаза, чтобы посмотреть на него в ответ, Разумовский не готов. Застенчивый взгляд он прячет у Олега в груди, не зная, вжаться ли в неё сильнее, попытаться ли вырваться из этих объятий, потому что всё становится хуже некуда.       — Обними.       Разумовский неловко тянется к Олегу, придвигается вплотную, с удивлением обнаруживая, что, оказывается, можно быть ещё ближе. Своей грудью он жмётся к груди Волкова, чувствуя приливающее тепло не только от чужого тела, но и откуда-то изнутри. Чувство уже знакомое — оно появляется каждый раз, когда Олег оказывается поблизости, и обостряется, когда они взаимодействуют.       Он не хотел чисто по-дружески ластиться, держаться за руки и засыпать в обнимку, но это именно то, чем он занимается в последнее время, жутко раздражаясь в моменты озарения. И либо рядом с Олегом очень хорошо даже по-дружески, либо не друзья они друг другу вовсе, просто выяснить это решительности не хватает.       — Спокойной ночи, — пряча красный, покалывающий от холода нос, шепчет Разумовский.       — Приятных снов, — желает Волков, и Серёжа думает, что сны в такой компании только приятными быть и могут.       Он закрывает глаза, чувствует, как размеренно дышит Олег, как двигается при этом его грудь и как бьётся при этом его сердце — так же чуть-чуть учащённо, как и у Разумовского. Серёжа не знает, на что это можно списать, но взаимностью это быть точно не может. По крайней мере ему в это совсем не верится.       Способность соображать теряется с каждой минутой, пока не пропадает вовсе, а Разумовский не погружается в сон.       За ночь проблема с отоплением благополучно разрешается, и к утру батареи в детдоме шпарят, похоже, навёрстывая упущенное — жара стоит такая, что впору доставать вентиляторы. Или шезлонги.       Первым, как ни странно, просыпается Волков. Два одеяла с двумя покрывалами одним движением ноги он скидывает на пол и хочет и сам встать, чтобы приоткрыть окно и проветрить помещение, но рука Серёжи поперёк его тела мешает это сделать.       — Блин, Разумовский… — тихо ругается Олег, дотягивается, прокряхтев, до горячих пальцев, сжавших в кулак ткань футболки на спине, и разгибает их.       Серёжину руку он осторожно перекладывает на подушку, с которой убирает голову, и встаёт. Внимательно смотрит на Разумовского — вроде не разбудил — и, подойдя к окну, открывает его, подставляя разгорячённое лицо свежему воздуху и холодному ветру. Закурить с утра прямо в комнате ошибочно кажется хорошей идеей.       Олег ладонью зачёсывает назад мокрые волосы, оттягивает прилипшую к влажному телу футболку и брезгливо кривит губы, когда та прилипает обратно. Приходится снять её и кинуть на подоконник, на который Волков впоследствии и садится.       Просыпается Серёжа от холода и сигаретного дыма, и в его голове тот факт, что ему холодно, и тот, что под свитером и пижамной футболкой он вспотел, как-то не состыковываются. Разумовский шарит рукой по кровати, пробует нащупать одеяло ногами, но в конце концов просто недовольно мычит и заставляет себя открыть глаза.       — Доброе утро, — отзывается на мычание Олег и скидывает пепел на улицу.       Серёжа от такого зрелища даже окончательно просыпается: Волков в одних пижамных шортах сидит на подоконнике, прислонившись затылком к холодному стеклу, болтает ногами и выпускает в окно колечки дыма; лицо у него раскрасневшееся, а отдельные пряди чёлки липнут ко лбу. Разумовский не хочет строить ассоциаций, а ещё не хочет пялиться, но проваливается с треском по обоим параметрам.       — Доброе утро, — он едва не закашливается от того, насколько во рту сухо, и дело не только в том, что батареи несколько часов работали в ударном режиме. — Спасибо, что всё тут завонял.       — Ты всё ещё в моей постели, — это упрёк, причём явный, но звучит приятно до невозможности. — Так что либо терпи, либо вали в свою кровать.       Серёжа выставляет руки в примирительном жесте, свешивается с кровати и забирает с пола какое-то одеяло, чтобы укрыться. Кажется, даже своё.       — Я, конечно, понимаю, что ты горячий, — о, эти завуалированные подкаты, — но тебя всё ещё может продуть.       Олег цокает языком, недокуренную наполовину сигарету отправляет в окно и ложится рядом, забрав себе с пола другое одеяло. Тишина, нарушаемая только дыханием, стоит достаточно долго, и можно уже подумать, что они спят, если бы не Волков.       — Чё, реально горячий?       — Реально, — в полудрёме отвечает Разумовский, не расслышав вопроса.       Волков давит смешок, поворачивается к Серёже спиной, закутавшись в одеяло, и спустя несколько минут тоже засыпает.