Уроки любви

никто никому ничем не обязан, просто каждый друг другу нужен очень, просто каждый крепко любовью связан, но это всё так, между прочим.       Весна радует пением птиц, зеленью распускающихся на деревьях почек, тёплым солнышком и свежестью. Погода стоит чудесная, подготовки к экзаменам не предвидится, а домашнего задания не так много, поэтому после школы можно угуляться вдоволь. Пользуясь возможностью, Серёжа с Олегом часами бродят по району почти каждый день, большую часть времени проводя в молчании — успели обсудить всё-всё-всё за предыдущие прогулки.       Да и в целом молчать стало чем-то привычным. Особенно для Разумовского. Бремя невзаимной любви он решил гордо пронести до выпуска из детдома, а дальше и видеться не будут, и общаться перестанут, вот тогда-то и отпустит. План, как ему кажется, надёжный.       Надёжный ровно до тех пор, пока в школе не объявляют о военных сборах. Серёжа в силу значительного недовеса, прогрессирующего сколиоза в начальной стадии и ещё каких-то мелких проблем по здоровью не годен для службы в принципе, потому и к военным сборам не призывается, зато Олег не только прекрасно подготовлен для этого, но ещё и сам рвётся. Разумовского это по непонятным причинам немного нервирует.       Автобус заберёт ребят рано утром, и Волкову не мешало бы выспаться, но сон никак не идёт — мешает тревожность за Серёжу. Конечно, большинство задир уедет вместе с ним, но одиннадцатые классы останутся в детдоме и вряд ли упустят возможность докопаться до Разумовского в отсутствии Олега. Курить хочется до трясучки.       — Тебе вставать через три часа, — тихо напоминает Серёжа, когда Волков меняет бок, на котором лежит, уже в тридцать шестой раз по его подсчётам, — чего не спишь?       — Не поверишь, — Олег резко садится на кровати, — не спится. А ты-то чего?       — Тоже. Отвык от сломанного носа и отбитых рёбер.       Волков понимающе кивает. На улице тепло почти по-летнему, окно открыто на полную, и велик соблазн пойти к подоконнику и закурить. Олег даже чуть не поддаётся, но в последний момент просто слезает с кровати и раздвигает шторы, вглядываясь в деревья и вид на детскую площадку. Разумовский следом покидает свою постель, и Олег разворачивается к нему лицом.       — В обиду себя никому не давай, — строго просит он, взяв Серёжу за плечи. — Чтоб к моему возвращению был в целости и сохранности, понял?       — Понял. А если не получится? — на всякий случай интересуется Разумовский.       — Воздадим по заслугам и пойдём зализывать твои раны, — улыбка у Волкова сейчас очаровательнее, чем когда-либо. — Не в прямом смысле. Ты мне говорил, что так нельзя, я запомнил, видишь?       — Вижу.       Серёжа этой заботой так растроган, и Олег милый донельзя; слабое влюблённое сердце вот-вот из груди выскочит, только успевай ловить. Говорить ничего не хочется, да и, наверное, не надо — расчувствовавшийся Разумовский подаётся вперёд и прижимается к губам Волкова своими, даже не целуя. Всё как в замедленной съёмке: и Олег, удивлённо распахивающий глаза шире, не протестующий, но никак и не отвечающий; и оторопело отшатывающийся назад уже несколько секунд спустя Серёжа. Он чувствует себя самым большим идиотом на всём белом свете, корит себя за это ненужное проявление чувств, способное подставить под удар их дружбу, быстро разворачивается и кидается к двери, не зная, куда направится после и как будет смотреть Волкову в глаза, когда придёт пора неизбежной встречи.       Это и не понадобится — Олег успевает поймать Разумовского за локоть в шаге от выхода, развернуть к себе, притянуть за талию одной рукой, второй трогая подбородок. Волков не тратится на расспросы, долгие взгляды и расчёт своих дальнейших действий — просто целует. Не раздумывая, не целясь, как получается, а получается очень неумело, зато бесконечно нежно. Серёжа открывает рот невпопад, честно пытаясь разобраться и подстроиться, и Олег неуверенно ловит его губы своими, создавая подобие поцелуя. И, каким бы кривым и косым он ни был, Разумовскому нравится до одури — он обвивает шею Волкова руками, пальцами неконтролируемо почёсывает чужой затылок, вдыхает больше воздуха, чем выдыхает, пока не отстранится, вынужденный перевести дух.       — Ты куда побежал?       — Из комнаты.       — Зачем?       — Испугался.       Молчание.       — Целоваться ещё пойдёшь?       — Пойду…       Олег касается руки Разумовского почти невесомо, увлекая его за собой на кровать. Спиной прислоняется к стене, ноги убирает в сторону, освобождая место. Серёжа опускается рядом, подгибает ноги под себя и руки кладёт Волкову на плечи, сжимая в кулаках ткань пижамной футболки. Слишком много прикосновений для одной ночи, Разумовский от этого голову теряет, шокируясь: а что, так можно было?       Олег тянет его на себя, и Серёжа падает ему на грудь, смущённо ойкнув от того, насколько быстро и сильно у обоих теряется понимание личного пространства. Потянувшись за поцелуем, Серёжа сталкивается с носом Волкова своим, и когда, склонив голову чуть в бок, он всё этим же носом упирается уже в щёку, то начинает думать, что целоваться — это просто не его.       — Чш-ш, — Олег ловит лицо Разумовского ладонями и подсказывает: — Не суетись.       Волков целуется ласково и вдумчиво, трогает волосы Серёжи, гладит их, путается в прядях пальцами. Ему, по правде говоря, серёжины волосы давно нравятся. И Разумовский тоже, но признаваться себе в этом не хочется даже сейчас — как-то дико.       Сердце сдавило каким-то неприятным чувством ещё в лагере, тогда сразу захотелось увести Серёжу с собой, подальше от всяких любительниц припасть своими губами куда не следует, но наряду с необоснованной ревностью грудь грела какая-то необъяснимая нежность. Находиться рядом с Разумовским было приятно, и не привыкший к физическим контактам Олег позволял ему садиться совсем близко, стоять почти вплотную, разрешал касаться себя. Просто потому что это Серёжа.       И такая же нежность захлёстывает Волкова сейчас, и он делится ей через поцелуи и прикосновения — одному чувствовать столько слишком сложно. Руки его уже не слушаются, пальцы бездумно зарываются в чужие волосы, такие мягкие и приятные на ощупь, почти шелковистые. Удивительно, что обычный дешёвый шампунь их нисколько не попортил.       Разумовский же за Олега цепляется как-то отчаянно, будто в первый и последний раз целует и трогает, а на самом деле просто не верит, что это всё происходит наяву. Ещё и целоваться не получается. Переживает, что Волкову этот нелепый обмен слюнями не понравится, и это больше не повторится, а ему очень хочется не отрываться от губ Олега вообще никогда — так долго этого ждал.       — Всё, — Серёжа разочарованно отстраняется и сползает с Волкова, садясь рядом и обнимая колени. Рот недовольно вытирает ребром ладони. — У меня ничего не получается, и ты больше не захочешь меня целовать.       — Дурак, что ли? — возмущается Олег. — У меня тоже не получается. Научимся.       Вместо ответа Разумовский вздыхает и роняет голову Волкову на плечо, закрывая глаза. Недосып, новый опыт и новые впечатления его вымотали, и теперь хочется проспать часов двенадцать лицом в подушку, проснувшись только к обеду. И Серёжа честно не планирует засыпать на плече у Олега, но когда Волков накрывает их обоих одеялом, под которым кладёт свою ладонь поверх чужой руки, становится так хорошо и спокойно, что он просто отключается.       Просыпается наутро уже один, подтягивает к себе одеяло и вдыхает исходящий от него аромат. Пахнет по большей части табаком, как и все вещи Олега, но ещё немного самим Олегом, гелем для душа и шампунем. Разумовский улыбки с лица стереть даже не пытается.       Он потягивается, заправляет кровать, встав, и собирается переодеться и отправиться умываться и завтракать, но вовремя замечает записку на столе.       «Волчонок у тебя в постели, пожалуйста, присмотри за ним. Спасибо.»       — Хоть бы приятное что-нибудь написал, — беззлобно ворчит Серёжа, пусть на самом деле и обижается немного. Впрочем, они ничего друг другу не обещали и ни в чём не признавались — нечего ждать.       Завтрак Разумовский проводит в размышлениях: значил ли этот поцелуй что-нибудь? что теперь между ними? нравится ли он Олегу? Волков с остальными ребятами уехал на неделю, и у Серёжи есть много времени на обдумывание, но он боится, что снова вгонит себя в тревогу мыслями о будущем.       Без Олега уныло. В рот ничего не лезет, поговорить не с кем, даже делать ничего не хочется, а это только первый день идёт. На второй Разумовский после обеда решает немного порисовать, и это отвлекает настолько, что он теряется в собственных рисунках на целую неделю, опомнившись только к утру седьмого дня, когда кто-то в столовой радуется, что ребятам разрешили воспользоваться телефонами.       От Волкова никаких новостей, и Серёжа, проведя всё утро в нерешительности, осмеливается написать ему сам только к тому моменту, как ребята уже садятся в автобус, чтобы поехать обратно. Сергей Разумовский 13:04 Привет. Волчонок в целости и сохранности. Я тоже. Услышал, что вам телефоны вернули. Как дела?       Остаток дня Разумовский дёргается от каждого уведомления, подрываясь и хватая телефон, но всякий раз, когда он надеется получить весточку от Волкова, вибрация оказывается очередным уведомлением от групп, на которые он подписан. К вечеру так надежда на ответ улетучивается, как и надежда на что-либо в принципе, но, как водится, Олег объявляется тогда, когда его уже не ждут. Олег Волков 17:45 О, блин, я в автобусе вырубился. Спасибо, что обоих уберёг :) Всё отлично. Олег Волков 17:47 Ты знаешь, если дослужиться до определённых званий, можно на пенсию раньше выйти и квартиру получить, прикинь? Может, после школы в армию пойти, а потом по контракту служить, как думаешь?       Серёжа со злостью швыряет альбом с рисунками на пол. Сергей Разумовский 17:51 Отличная идея. Просто супер. Олег Волков 17:52 Класс! Так и сделаю. Олег Волков 17:52 Говорят, кстати, что мы подъезжаем уже, минут через десять будем, так что готовься встречать :)       — Какие мы, блять, улыбчивые, а.       Разумовский вскакивает со стула так резко, что роняет его, но на это наплевать абсолютно. Горько, и тупой ком в горле стоит, огромный — не проглотить. Нельзя было так себя обнадёживать, так очаровываться, да нельзя было с Волковым целоваться, в конце-то концов. Надумал себе счастливое будущее, надумал, что Олег ему в любви признаваться помчится, а теперь сидит и расстраивается, вот так неожиданность. От самого себя противно.       Ещё противнее от того, что впервые за долгое время обидно и больно настолько, что слёзы в себе держать не хватает сил. Оскорбляли? Нормально, смирился. Били? Ничего, привык. От такого уже не плачет. Дали надежду, а потом одним сообщением разрушили все мечты и ожидания? Что-то новое, к такому его жизнь не готовила, спасибо, Олег.       Серёжа ударом ладони по выключателю гасит свет в спальне и падает на свою кровать лицом прямо в волчонка. Волчонка, который Олегу дороже, чем Разумовский. По понятным, конечно, причинам — Серёжа ему по большому счёту никто, дорожить им так же, как единственным материальным воспоминанием об отце, никогда не будут, но менее больно от этого не становится.       Когда в коридоре начинается возня, единственным верным решением кажется притвориться спящим, и Разумовский тратит последние минуты на то, чтобы привести дыхание в норму и успокоиться. Или хотя бы попытаться. Выходит, судя по реакции Волкова, очень даже успешно — он влетает в комнату, явно намереваясь пересказать Серёже всю неделю на одном дыхании, но замирает в проходе, делает шаг в сторону и тихо закрывает за собой дверь. Разумовский слышит, как жужжит молния сумки, звенит пряжка ремня, как Олег переодевается в домашнее и, хлопая рукой по тумбочке, в темноте пытается нащупать свою мягкую игрушку.       Серёжа предательски громко всхлипывает.       — Ты не спишь? — удивляется Волков, подскакивая к кровати. — Что случилось? Ты же сказал, что в целости и сохранности… Кто тебя обидел?       — Ты.       Олег зажмуривается как от болезненной пощёчины, и, если честно, лучше бы Разумовский его действительно ударил, чем говорил таким безразличным тоном.       — В смысле?       — В прямом, — Серёжа поворачивается лицом, кулаком вытирает слёзы под одним глазом, затем под другим, громко шмыгает носом и с вызовом смотрит на Волкова. — Целуешься со мной ночью, перед отъездом оставляешь записку, в которой просишь только за игрушкой твоей последить, а сейчас ещё выясняется, что сразу после школы хочешь в армию свалить. Нет, естественно, ты не обязан со мной советоваться или что-то типа того, мы даже не встречаемся, но можно же было хотя бы после такого не делать вид, что между нами ничего не происходит? Ты мне, может, нравишься, идиота ты кусок!       Волков с тем, что он кусок идиота, согласен на все сто — Серёжу до той ночи правда воспринимал только как друга, все мысли о чём-то большем проскакивали только в порядке бреда, а потом, после поцелуя, не нашёлся, что сказать. Когда растёшь в детдоме, такие важные признания делать вдвойне сложно — ты ни от кого их не слышишь. Родители признаются в любви друг другу и детям, и, если периодически видеть и слышать это, со временем начнёшь считать нормальным. От воспитательниц такого ни в жизнь не дождаться, поэтому и для Олега, и для Серёжи это непривычно. Разумовский свою тираду вываливает на Волкова только благодаря адреналину, усталости и сильному чувству первой влюблённости, в противном случае унёс бы с собой эту тайну в могилу.       Делать громкие признания сложно, но Олег всё осознал, обдумал и сделал выводы. Олег готов.       — Ты мне тоже нравишься, — голос дрожит на последнем слове, выдавая волнение. — Полагаю, я должен предложить начать встречаться. Вот. Предлагаю.       У Серёжи сердце рвётся на куски в противоречивых чувствах: и злится на Волкова, что так долго молчал, и невероятно тронут его словами. Тем более, что стесняется Олег чересчур мило.       — Полагаю, я должен согласиться. Твоим щенячьим глазкам совесть не позволит отказать.       Олег улыбается как-то криво — видно, что всё ещё нервничает — и расставляет руки для объятий. Серёжа накидывается на него, обнимает крепко-крепко, нос утыкает в щёку Волкова, царапаясь о лёгкую юношескую небритость. Глубокий вдох, медленный выдох.       — Олеж, — зовёт Разумовский, отдалившись, чтобы серьёзно взглянуть на Волкова, — а что с армией-то?       — Одного года мне всё равно не избежать, — он пожимает плечами, беря серёжины руки в свои, — а дальше посмотрим, как жизнь сложится. Договорились?       Скрепя сердце Серёжа соглашается. Олег долю секунды воюет со стеснением, но всё же перебарывает себя и коротко чмокает Разумовского в нос, падая после этого на подушку. Серёжа смущённо хихикает, смешно трёт кончик носа тыльной стороной ладони и устраивается рядом, просясь к Волкову под бок.       — Ну, — подгоняет Разумовский, когда Олег его обнимает, — как поездка?