Уроки любви

коснулась ночь усталых лиц, укутанных в туман. слепые окна смотрят вниз в бессонный океан. рассеивается страх, и в двух шагах зажёгся тёплый свет в твоих глазах.       Несмотря на то, что Олег в конце концов разродился, признал свои чувства и предложил встречаться, недосказанности между ними с Серёжей остался ещё целый вагон и маленькая тележка. Например, мотивация Волкова была вообще непонятна — правда, что ли, так себя вёл и совсем не признавал того, что что-то испытывает? Глупость несусветная. Серёжа терпел, домысливал, пытался прийти хоть к каким-то оправданиям самостоятельно, но тщетно. Ничего не понимал — и всё тут.       — Олеж, — Разумовский его наедине по-другому уже и не называет, — я хочу кое-что знать.       Они оба сидят на подоконнике — Серёжа спиной к Олегу, расположившись у него между ног, наслаждаясь тем, как Волков целует его в макушку и обнимает, сцепив руки в замок на груди. За окном уже глубокая ночь, но совместного времени даже в одной комнате катастрофически не хватает — друг друга не хватает, — и они тратят драгоценные отведённые на сон часы, чтобы побыть вдвоём.       — Что такое? — прикрытое рукавом плечо Разумовского трогают чужие губы. Серёжа плотнее прижимается спиной к груди Олега — нравится.       Ему вообще всё новое нравится. С Волковым — особенно. Он и подумать не мог, что Олег способен так нежничать и пускать по телу толпы мурашек самыми лёгкими прикосновениями. Для них всё в новинку, поэтому большая часть ночи тратится на изучение друг друга: поцелуи, продолжительные объятия, несмелые прикосновения. Они пока только целуют за ухом и забираются руками под футболку, чтобы дотронуться до голой спины — дальше не заходит. Олег не осмеливается на что-то большее, потому что сам не очень тактильный и думает, что люди вокруг него такие же. Серёжа — потому что боится показаться обнаглевшим и навязчивым.       — Ты ведь со мной везде таскался, защищал, за руку первый взял, первый обнял, когда мы зимой вместе спали. Правда-правда ничего ко мне не чувствовал? — голос у Разумовского такой жалобный, даже неприятную правду говорить не хочется.       — Не хотел чувствовать, что ли, — Волков тщательно подбирает слова, но выходит всё равно не то, что он имеет в виду. — Для меня это всё странно было. С тобой везде таскался, потому что мы с тобой лучшие друзья, защищал по той же причине, обнял, чтобы теплее было, а за руку взял… я не знаю. Захотелось, наверное. Может, ты мне уже тогда нравился, просто я этого не знал.       Олег блок на эмоции поставил в восемь лет, как только очутился в детдоме. Нельзя было сближаться с кем-либо, разрешено было только существовать волком-одиночкой, скалиться на всех неугодных и смерять суровым взглядом всех остальных, иначе загрызут. Боль потери родных преследовала его и по сей день, и заводить отношений ближе, чем дружеские, Волков не собирался никогда, но в том приюте, в который он прибыл в восьмилетнем возрасте, с ним уже и дружить никто не хотел.       Благоприятно сказалась смена обстановки, новый коллектив и сосед, которому очевидно нужна была помощь. Олегу не нужно было много — одного человека было бы достаточно, и, в самый первый день вступившись за Разумовского, он нашёл такого же изгоя и готов был пойти с ним вдвоём хоть против всего мира.       А потом Серёжа его поцеловал, и весь мир перевернулся, но не с ног на голову — наоборот. Всё встало на свои места и объяснило и приступы ревности с его стороны, и странные поступки с серёжиной.       — Как я тогда могу быть уверен в том, что сейчас у тебя ко мне что-то есть?       Разумовский после стольких часов, дней, недель неопределённости не может позволить себе ещё раз обжечься о собственную наивность и глупость. Ему нужно знать наверняка, он требует доказательств. Любых, лишь бы они были.       — Ты мне нравишься, — говорит Олег ему на ухо и крепко обнимает. — Словам моим веришь?       — Верю.       Внутри всё равно бушует что-то неспокойное, что-то тревожное, но когда Волков трогает осторожным поцелуем шею, это забывается, потому что Серёжа весь сжимается, вздрагивает и даже перестаёт дышать. Необычно, ново, немного щекотно, но в остальном приятно и хочется ещё.       — Мне перестать? — настороженно спрашивает Волков, замерев.       — Нет, продолжай, — Разумовский не разрешает — просит.       И Олег продолжает — целует ещё раз, и ещё один, и ещё. Кожа у Серёжи нежная, и Волков зацеловывает всю шею, ведёт по ней вверх двумя пальцами, добираясь до подбородка и подталкивая его в просьбе поднять выше. Разумовский послушно запрокидывает голову, подставляясь под поцелуи, заламывает пальцы, кусает губы, сводит колени. Олег через силу тормозит себя, когда замечает, насколько участилось дыхание у Серёжи и каким тяжёлым оно стало — рано ещё так. Удивительно, что с серёжиной застенчивостью и социальной неловкостью неготовым оказывается именно Волков.       — Что-то я разошёлся, — неловко замечает он, любуясь Разумовским.       А Серёжа и правда достоин любования, особенно открывшийся в новом свете — откинувший голову Волкову на плечо, разбросавший по нему волосы, дышащий через рот и прикрывший глаза от удовольствия. От такого зрелища желание целовать только усиливается, но Олег чувствует, что стоит остановиться, не торопить события, сдержанно чмокнуть в лоб и предложить пойти спать, несмотря на то, что сон придёт далеко не быстро. Если он не остановится сейчас — не остановится вовсе, а ему нужно что-то более осмысленное, чем секс после пары недель отношений.       — А я тебя так ещё не целовал, — спрыгнув с подоконника, негодует Разумовский и буквально припечатывает свесившего ноги Волкова к оконному стеклу.       То опасно дребезжит от столкновения с телом Олега, от удара головой прошипевшего сдавленное «ай, блять», но Серёже до этого дела нет — есть только его губы и шея Волкова, в которую он впивается поцелуями. Он не пытается быть таким же нежным, потому что Олег раззадорил его своими действиями и поплатится за это, они оба это знают и оба не против: Разумовский — потому что месть сладка, а Волков — потому что у него железные нервы и вечное терпение. Серёжа не будет осторожничать и останавливаться, когда поймёт, что перебарщивает — будет ждать просьб прекратить со стороны Олега. Просто потому что это весело.       Он изводит Волкова дерзкими поцелуями, пробует трогать его шею языком, и Олег в подоконник вцепляется до побеления пальцев, до боли в мышцах, пока не подворачивается удачный момент, когда Серёжа останавливается, чтобы нагло посмотреть в глаза. Считанных секунд хватает, чтобы соскочить с подоконника, поймать Разумовского за его негодяйские руки, завести их за спину, а самого Серёжу упереть щекой в холодную стену, чтобы тот успокоился.       — Серый, не заигрывайся, — хрипит Волков; приходится прокашляться, чтобы вернуть нормальный голос. — Мы с тобой сейчас расходимся по кроватям и ложимся спать. Тебе всё ясно?       — Что, даже к себе не пустишь? — расстроенно интересуется Разумовский, дёрнув руками.       — Такого — не пущу.       Серёжа грустно вздыхает, трётся лбом о стенку и, легонько повертев запястьями, просит его отпустить.       — Я правда спать лягу, — обещает он, высвободившись. — Мне просто без тебя уже засыпается плохо.       — Ладно, — смягчается Волков и ложится под одеяло, оставляя свободным место возле стены. — Но будешь буянить — уйдёшь к себе.       — Ты меня не выгонишь, — Разумовский смеётся, переползает на свою половину и тоже забирается под одеяло, тут же обнимая Олега и кладя голову на его же подушку. — Сладких снов, Волче.       Звучит ласково, уютно и абсолютно по-родному, Волков от этого прозвища едва не тает, пряча улыбку в серёжином плече.       — Сладких снов, — ответно желает он и скоро целует Разумовского в губы.