Уроки любви

моё тело — это храм, твоё тело — город, даже в этих двух местах, увы, нет ничего святого. нам заведомо так скучно было жить, соблазна нет, увы, но мы с улыбкой рады согрешить. мы все пусты, не виноват ни дом, ни этот город — просто в нас самих давно уж нету ничего святого.       С возрастом в детском доме прав и возможностей у ребят становится больше. Паинькам вроде Разумовского и вовсе многое разрешается, а воспитательницы часто идут на уступки. Серёжа этим летом категорически не хочет отправляться в лагерь и упрашивает позволить ему и Олегу остаться хотя бы до отъезда одиннадцатиклассников, оправдывая это тем, что Волкова надо подтянуть по алгебре и геометрии, и здесь сконцентрироваться на учёбе будет проще. И, похоже, аргументы достаточно убедительны для того, чтобы задержаться на лишний месяц, и им разрешают не ехать вместе со всеми.       Без большей части воспитанников внутри тихо и спокойно. Раньше по ночам кто-то исправно несколько раз бегал до туалетов и обратно, выбирался покурить или распить банку-другую какой-нибудь дряни, но выпускным классам теперь не до этого — большинство ребят действительно хотят выбраться из детдома в какое-нибудь достойное место и поступить в хороший университет, поэтому усердно готовятся, не тратя по ночам время на ерунду.       Серёжа с Олегом тоже ночами времени на ерунду не тратят — горячо целуются, лёжа в постели Волкова, руками задирая футболки и залезая под них, тянут друг друга к себе, потому что хочется быть как можно ближе. Вдвоём на односпальной кровати тесно, в комнате душно и жарко, и не спасает даже открытое нараспашку окно — с таким тяжёлым дыханием у обоих ничего не поможет.       — Можно я…       — Да, — обрубает Разумовский.       — Я даже договорить не успел.       — Тебе всё позволительно. Что бы ты ни захотел.       Олег непоколебимым доверием тронут, но сейчас не до умилений и благодарностей — он стаскивает с Серёжи футболку, кидает в сторону его кровати, и там уже никакой разницы, долетит она или нет, только бы избавиться. Разумовский стащенную с Волкова футболку швыряет туда же, ногами подальше откидывает мешающееся одеяло, и оно комом падает на пол. Пружины матраса от каждого движения издают звуки небольшого оркестра.       — Олеж, кровать скрипит…       Волков нехотя, но быстро спускает ноги с кровати, Серёжу за руку ведёт за собой, к ближайшей стенке, к которой его и припирает спиной. Встаёт к Разумовскому вплотную, одной рукой упёршись в стену, другую при себе держит, беспокойно хрустя суставами пальцев. Серёжа обнимает его за плечи, тянется губами к лицу, прикрывая глаза в предвкушении, и предчувствие чего-то совершенно нового и взрослого интригующе щекочет нервы.       — Подожди, — и Разумовский застывает в считанных миллиметрах от чужих губ, — я точно могу?       Серёжа закатывает глаза от недовольства, ладонью соскальзывает с плеча Волкова на грудь, ведёт вниз, оглаживая живот. Добравшись до резинки пижамных шортов, собирается подлезть и под неё, но сначала поднимает глаза на Олега.       — А я могу?       — Можешь, — на выдохе шепчет Волков.       — Вот и ты можешь.       Стеснительно до ужаса, от неловкости хочется сжаться в маленький комочек и спрятаться, но возбуждение при этом бьёт в голову сильнее, заставляя действовать. Олег втискивает пальцы под ткань шортов и нижнего белья, спускается ещё и несмело обхватывает член Разумовского, чувствуя, как на его собственном в этот же момент смыкаются пальцы Серёжи.       Вдвоём одновременно не так боязно. Они оба не особо понимают, как это всё должно происходить, и от этого спокойнее. Серёжа оставляет поцелуй между ключицами, проводит самым кончиком языка вверх по шее, тычет носом подбородок и, наконец, целует Олега в губы, постепенно начиная двигать рукой вверх-вниз. Тот медлит несколько секунд, привыкая к новым ощущениям, и повторяет за Разумовским, полностью подстроившись под выбранную им скорость.       Непривычно, но Волков готов признать, что это гораздо лучше, чем когда он трогал себя сам: это бывало крайне редко, учитывая, что в детдоме все всюду ходили вместе, но порой удавалось перебиться в серёжино отсутствие, и он всегда торопился; сейчас никто никуда не спешит, Разумовский целуется прекрасно, жадно толкается языком в рот, а рукой неосознанно ускоряется, вынуждая Олега тоже прибавить темп.       Волосы Серёжи всячески мешаются — лезут в рот, в нос, в глаза, липнут ко вспотевшему лбу, и Волков, свободной рукой зачесав несколько прядей назад, берётся за них и тянет вниз, заставляя запрокинуть голову. Разумовскому нравится: сильнее сжимает кулак, с губ срывается тихое «вау», шею выгибает максимально, чтобы Олег зацеловал.       Но Олег уже не целует, как прежде, а прихватывает зубами в порыве чувств. Легонько поначалу, пока ещё способен рассчитывать силу, с которой сжимает челюсти на коже, а затем всё больнее, цапая клыками и оттягивая на себя. Серёжа не против — это что-то необычное и интересное, и Волков с ним наконец-то не так осторожен. Он давно ждал, когда Олег хоть немного потеряет контроль над собой.       Впрочем, если бы он знал, чем это обернётся наутро, он бы точно запротестовал и попросил быть помягче.       Волков особенно больно кусает плечо, когда Разумовский интереса ради решает приостановить движения рукой, чтобы увидеть реакцию Олега. Карие глаза требовательно смотрят исподлобья, из-под нахмуренных бровей, давят на него. Такого тяжёлого взгляда обычно пытаются избежать, и Серёжа не исключение — тут же возвращается к прежнему темпу, отчего Волков шумно выдыхает, явно сдерживаясь.       Серёжа хочет свою квартиру, хорошую звукоизоляцию и слышать, как стонет Олег.       Хотя его глубокого неровного дыхания и уверенно обхватывающей член руки достаточно, чтобы быть на пределе, но кончить Разумовский не может из-за того, что слишком сконцентрирован на том, чтобы устоять на ногах. Он уже совсем близко, но при попытке отвлечься колени подгибаются, и он чуть ли не падает, а стон удовольствия превращается в жалобное мычание.       — Погоди-ка, — Волков упирается коленями в стену по обе стороны от бедра Серёжи, левой рукой обнимает за талию и посильнее прижимает к себе. — Так лучше?       — Спасибо…       Олег ловит губами мочку уха, от неё переходит к щеке, оттуда — к шее, и Разумовский виснет на нём, крепко вцепившись рукой в спину. Держаться уже не нужно, но у Серёжи и сдерживаться не особо выходит — настолько хорошо, — и он тихо постанывает Волкову в висок, стараясь быть как можно менее шумным.       — Тише, — просит Олег, посмотрев в глаза своим пронзительным взглядом.       — Волче, я не могу, — виновато оправдывается Разумовский.       Волков долго не раздумывает — целует, и у самого ноги подкашиваются от того, как Серёжа стонет ему прямо в губы, в поцелуй. Разумовский звучит, выглядит и ведёт себя сейчас просто потрясно, Олег и сам не может сдержать громкого вздоха, рвущегося из груди, и для Серёжи это становится последней каплей.       У него дрожат губы, трясутся ноги, не слушаются руки — он вообще собой уже не управляет, способный лишь беспомощно утыкаться лицом в шею держащего его Волкова. Он слишком громкий и для полупустого детдома, и по сравнению с Олегом, даже несмотря на то, что старательно давит стоны и задерживает дыхание в попытках не издать ни звука, отчего едва не задыхается. Даже на Волкова злится, что ему так легко даётся быть бесшумным.       Особенно злится, когда многократно шепчет его имя прямо в ухо, мелко вздрагивает и прижимает к себе до боли в грудной клетке, кончая Олегу в кулак. Волков же лбом громко ударяется о стену, замедляет движение рукой, размазывая сперму, и Разумовский чувствует, как у него по пальцам стекает что-то горячее, пока Олег надолго вцепляется зубами в его шею.       Они стоят так ещё с минуту, пытаясь банально дышать и уверенно стоять на ногах. Волков приходит в себя первым — отрывает зубы от серёжиной шеи, вытаскивает руку из-под резинки белья и шортов, растерянно смотрит на неё, не зная, обо что вытереть, и из интереса облизывает палец. Серёжа молча хлопает глазами, наблюдая за телодвижениями Олега, и пытается выглядеть так, словно не считает их странными.       — Ты нафига это сделал? — всё же спрашивает он секундой позже.       — Интересно было, — жмёт плечами Волков, косясь на руку Разумовского, всё ещё находящуюся у него в трусах. Серёжа смущённо разжимает пальцы.       — М. И как?       — Ну так…       Разумовский усмехается.       — У меня влажные салфетки в рюкзаке есть, — подсказывает он и, осознав, как это может быть воспринято, торопится оправдаться: — Медсестра вместе с перекисью и пластырями дала, чтобы я раны грязными руками не трогал, если что.       Олег делает шаг назад от Серёжи, и тот не падает только благодаря своей молниеносной реакции — успевает схватиться за стоящий рядом стул, на который впоследствии и садится.       — Всё в порядке?       — Да, просто ты у меня сногсшибательный, — Разумовский закидывает ногу на ногу, подмигивает, поигрывает бровями и сохраняет серьёзное лицо буквально на мгновение, после чего разражается хохотом.       Волков смеётся вместе с ним, пока роется в рюкзаке в поисках салфеток, что оказывается не очень удобным, если использовать только одну руку. Серёжа на ноющих ногах подходит к нему, чтобы помочь, но отвлекается на поцелуй в скулу, в лоб, в нос, в подбородок. Нежности в нём сейчас так много — хватит, чтобы утопить в ней обоих.       Найдя салфетки, они быстро приводят себя в порядок, переодеваются в чистое, так и оставив футболки нетронутыми, и заваливаются спать. Разумовский перед сном зацеловывает всё лицо Олега, пока тот пытается спрятать его за ладонями, сквозь смех моля о пощаде, и, когда Серёжа считает свою миссию выполненной и укладывается поудобнее, Волков тратит добрые минут пять, смущая его словами о том, какой он красивый.       Они желают друг другу приятных снов, Олег обнимает Разумовского сзади, и Серёжа сплетает их пальцы, невесомо целуя Волкова в костяшки.       — Волче.       — Да?       Серёжа недолго молчит в нерешительности задать вопрос.       — Тебе понравилось?       — А по мне не было видно?       — Наверное, было. Значит, понравилось?       Олег кивает. Ответный вопрос задать внезапно для себя тоже стесняется, сомневаясь в том, что Разумовскому было приятно.       — Тебе было хорошо? — не выдерживает он.       — Очень.       Заснуть получается плохо. Серёжа поворачивается к Волкову лицом, тыльной стороной ладони гладит его по щеке и улыбается совершенно счастливо.       — Это, получается, наш с тобой первый раз был? — не веря собственным словам, говорит Разумовский.       — Похоже на то, — у Олега тоже как будто присутствуют какие-то смутные сомнения насчёт реальности случившегося.       — Круто, — оставляет ёмкий комментарий Серёжа и сползает вниз, упираясь лбом в грудь Волкова, чтобы позднее так и уснуть.