Уроки любви

когда разлюбишь, не забудь позвонить — поговорим. не приезжай — я не поверю глазам твоим.       Нервы под конец учебного года ни к чёрту: бесконечные пробники, подготовки к экзаменам, раздражение от бессмысленности походов в школу. Масла в огонь подливает разучивание танца к последнему звонку и репетиции предстоящего мероприятия в принципе. Во-первых, Волков за последние месяцы вымахал так, что разучился справляться с непривычно длинными ногами, путаясь в них даже во время ходьбы, чего уж говорить о его несчастной партнёрше, на которую он пытался не наступить, чем портил весь танец. Во-вторых, Серёже не нравилась перспектива выступать перед большим скоплением людей — даже простые мысли об этом вгоняли в жуткий стресс, а уж если вспомнить, какая духота стояла в актовом зале во время школьных праздников, так вообще дурно становилось. Разумовский был уверен, что он грохнется в обморок в самый ответственный момент. И, наконец, в-третьих, сам вальс был очень волнительным, потому что, пускай они и безоговорочно доверяли друг другу, раздражало, когда какая-то девушка стояла совсем близко. А хореограф только и повторял, что надо встать поближе, ещё ближе, теснее, плотнее, чтоб грудью к груди.       Олег после каждой репетиции раздражённо курит — Серёжа со своей партнёршей постоянно смеётся, когда у них что-то идёт не так. Смех у него нервный, но однокласснице с этого явно весело, и она успокаивает Разумовского, даже по голове треплет точь-в-точь как Олег. И Волкову вроде как даже предъявить нечего, потому что никакие границы она не переходит, да и Серёжа протеста не выражает, но всё равно неприятно и обидно.       — Олеж? — Разумовский трогает его за плечо после репетиции, протягивая пластиковый стаканчик с водой. — Юля погулять зовёт сейчас. Я, наверное, схожу.       Волков криво улыбается — кто он вообще такой, чтобы запрещать кому-то приятно проводить время — и принимает стакан, тут же отхлёбывая из него.       — Ты… пиши иногда, хорошо?       — Да я ж ненадолго, — Серёжа оглядывается и, привстав на носочки, чмокает Олега в висок. — Давай, до скорого.       — Давай, — Волков на прощание сконфуженно обнимает Разумовского и тяжело вздыхает, когда тот отдаляется на достаточное расстояние.       Олег не то чтобы жалеет, что завёл отношения — с Серёжей непередаваемо спокойно и приятно, но в той же степени, в которой Волкову хорошо, когда они рядом, ему плохо, когда Разумовский отвлекает своё внимание на кого-то другого. Какой-то внутренний монстр жаждет контроля, хочет по-собственнически прятать Серёжу за спину и рычать звериным «моё, блять» на каждого, кто им заинтересуется. Так нельзя, и он, конечно, это знает, поэтому молча бесится: на себя, на окружение, на Серёжу даже, причём на всех троих незаслуженно.       Они давно уже вдвоём никуда не выбирались — нескончаемые подготовки то к одному, то к другому, то к третьему не давали продохнуть, — а теперь Разумовский вместо прогулок с ним выбирает свою партнёршу по танцу. И Олег вроде как не шибко мнительный или ранимый, просто страшно, что кто-то станет Серёже ближе и интереснее, чем он. Страшно в один момент увидеть, что у него глаза больше не горят при виде Волкова, осознать, что поцелуи больше не такие чувственные, заметить, что нет больше ни искры, ни самого тусклого огонёчка.       И с этого, по мнению Олега, всё начинается — с того, что его компании предпочитают чью-то другую, потому что самого Волкова то ли недостаточно, то ли, наоборот, слишком много.       Поэтому и курит одну за одной, пока голова не начнёт кружиться, и только после этого бредёт в детдом, по дороге зайдя за сигаретами. Даже паспорт предъявляет, уже совсем как взрослый.       В комнате Волков садится за варианты по обществознанию, но всё заканчивается тем, что он просто матерится сквозь зубы и на эмоциях врезает кулаком по стене. И это так снимает стресс ещё с того дня, как его попыталась забрать приёмная семья, что следующие несколько минут Олег дерётся со стенами, пока не приходит в себя — просто потому что от этого легче, просто потому что он больше так не может. На пол летит задетая локтем подставка под письменные принадлежности, и это тоже бесит, потому что когда на носу экзамены, которые определят твоё будущее, бесит буквально всё. Волков с громким стуком возвращает подставку на место, резко хватает всё рассыпавшееся по ковру: ручки, карандаши, ножницы, линейки, оставленный открытым канцелярский нож, об который режет пальцы. И полученные порезы о себе никак не напоминают, только кровь течёт, которой Олег не замечает. Он падает локтями на подоконник, роняет на них голову, зарываясь пальцами в волосы, и пытается отдышаться и успокоиться. Именно в таком виде его и обнаруживает Серёжа, когда возвращается с прогулки. Довольный, улыбчивый, отдохнувший даже. Олег честно пытается за него порадоваться, но успехи выходят весьма и весьма сомнительные.       — О, общагу решал? — спрашивает Разумовский, заглянув в открытый задачник. — Как успехи?       — Нормально.       Волков намерено не интересуется, как прошла прогулка, чтобы не давать себе поводов для ревности — и без Серёжи нервы сдают от приближения экзаменов. Он трёт зачесавшийся нос, мазнув по нему кровью, и разворачивается к Разумовскому лицом.       — Ого, это что с тобой? — Серёжа подходит и тянет руку, чтобы пальцем вытереть кровь, и от него пахнет женскими духами, и это бесит, бесит, бесит. Волков хватает его за воротник и встряхивает, заставляя посмотреть в глаза.       — Тебе всё ещё интересно со мной? — требовательно спрашивает он. — Я тебе всё ещё нравлюсь?       — Что за вопросы? Конечно, нравишься, и мне с тобой интересно, Олеж, что случилось? — Разумовский проводит пальцем по кончику носа, вытирая его. — Откуда кровь?       — Пообещай, что сразу скажешь мне, если захочешь расстаться.       Серёжа отказывается даже думать об этом: Волков — его человек, целиком и полностью, со всей его ревностью, глубоко запрятанной склонностью к собственничеству, страдающей самооценкой и боязнью, что его запросто променяют на кого-то поадекватнее и поспокойнее; его любовь — первая и последняя — и его абсолютное счастье. И Разумовский убеждён, что в нём говорит не юношеский максимализм.       — Я не захочу.       — Пообещай, — крепче сжимая ткань рубашки в пальцах, повторяет Олег.       Серёжа закрывает глаза, глубоко вдыхает и резко выдыхает через рот. Если для спокойствия Волкова нужно это сказать — он скажет.       — Обещаю.       Он отцепляет пальцы Олега от воротника, притягивает его лицо ближе к себе, пристально смотрит в глаза, пытаясь понять хоть что-то от одного взгляда в расширенные зрачки. И, кажется, понимает.       — Я не знаю, что ты там накрутил, но завязывай, слышишь? Я тебя люблю.       На осознание требуется пара секунд, по прошествии которых оба стоят с приоткрытыми ртами: Серёжа — потому что собирался сказать что-то ещё, Олег — потому что сильно удивлён.       У Разумовского это вырвалось случайно, но искренне, и Волков почти точно так же, на автомате, но абсолютно честно отвечает:       — Я тоже тебя люблю.       И для Серёжи эта формулировка невероятно важна. Это не «я тебя тоже» и тем более не «и я тебя» — ему нужно это пресловутое «люблю» и равноценное признание. А Олег других делать не умеет.       Разумовский прижимается к его губам своими, отрывается почти сразу и бросается к рюкзаку, чтобы обработать израненные пальцы.       — Я тут подумал, как-то некрасиво вышло, — виновато бормочет Серёжа, привычными движениями заливая руки шипящего Волкова перекисью. — Ну, что я с Юлей согласился погулять, а тебя какой день отшиваю, потому что у нас то репетиции, то пробники. Ты это… не обижайся на меня, ладно?       Олег кивает.       — Я из-за этого, если честно, и взъелся, — Волков пытается вырвать руку из серёжиных пальцев, чтобы подуть на защипавшие царапины. — Подумал, что она тебе интереснее меня, поэтому ты с ней ходишь гулять, а со мной нет.       — Натупил, — расстроенно признаётся Разумовский. — Прости.       — Прощаю, — отвечает Олег и бегло целует Серёжу в лоб. — Всё хорошо, правда, не переживай.       Разумовский угукает в ответ, промакивает ватой розоватую пену из крови и перекиси и перематывает бинтом костяшки, пока Олег попутно пытается распаковать коробку пластырей.       — Пойдём сегодня ночью гулять? Погода хорошая, а мы всё тут торчим.       Губы Волкова трогает лёгкая улыбка.       — Только если ты опять не проспишь всё на свете.       — Ой, да иди ты, Волче.