Уроки любви

мы — большие школьные кадеты, выпускные кончатся минетом. мир огромный открывает двери — чистый, добрый, я ему не верю.       Синяя выпускная лента непозволительно хорошо контрастирует с отросшими по плечи рыжими волосами и ехидно глядящими из-под приопущенных ресниц голубыми глазами. Серёжа знает, что и так сейчас выглядит сногсшибательно, а для Олега, с которым он десять минут назад целовался в школьном туалете до громких вздохов и типичных волковских ворчаний, он просто бесподобен и крайне желаем.       Они вместе со всем классом едут в лимузине, Серёжа впервые вместо химозного шампанского пьёт качественное и вкусное и настойчиво предлагает Волкову тоже попробовать. Тот делает пару глотков и, явно не оценив кислого привкуса алкогольной газировки, переходит на минералку.       Неофициальная часть выпускного проходит приятно и мирно — с болтовнёй, конкурсами, музыкой и атмосферой спокойствия. Тревога от ожидания результатов экзаменов отходит на второй план, наконец-то можно отпустить ситуацию и позволить себе расслабиться хотя бы на одну ночь, прежде чем с головой нырнуть в тяжёлую студенческую жизнь.       Серёжа скучающим взглядом провожает проплывающие мимо него в медленном танце пары, сидя с опущенным на ладонь подбородком. Во избежание конфликтов приглашать Волкова танцевать он не стал, а сам Олег ушёл куда-то по направлению к туалету, едва заиграла какая-то сопливая, на его взгляд, песня.       И, вернувшись, он обнаруживает Разумовского уже каким-то даже расстроенным, завистливо смотрящим вслед каждой девушке, опустившей голову на плечо танцующего с ней парня. Олег такого зрелища, само собой, не выдерживает.       — Пойдём на улицу, — он пальцами перестукивает по руке Серёжи, зовя его с собой, — подышим.       Тот кивает и уныло плетётся вслед за Волковым — и так грустно, а эта песня про медлячок только добивает.       Музыка слышна даже на улице, и Олег поспешно притягивает Разумовского к себе, пока трек не закончился. Он кладёт серёжины руки себе на плечи, опускает ладони на его талию и начинает плавно раскачиваться из стороны в сторону, перетаптываясь с ноги на ногу. Серёжа быстро понимает задумку и включается в танец, руками обвивает шею Волкова, неотрывно смотрит в глаза и всё не может перестать благодарно улыбаться.       — Давай уедем, — шёпотом просит он, подойдя совсем близко, — мне здесь не нравится.       — Будем танцевать в комнате?       — Да. С твоим плеером и одними наушниками на двоих. Под «Арию» эту твою, — Разумовский привстаёт на носочки и целует Олега в макушку, зарывшись носом в волосы. — А потом ляжем спать и будем беспечно ждать результатов экзаменов.       — Медлячков под «Арию» у меня ещё не было, — Волков тихо усмехается и перестаёт танцевать, опускает голову, подставляясь под ласки Серёжи.       — У тебя их вообще не было, — считает нужным напомнить Разумовский, скользнув носом к виску и поцеловав за ухом. — Судя по той дискотеке в десятом классе, ты не большой фанат медленных танцев.       — Я не фанат каких-либо танцев в целом, — Олег блаженно закрывает глаза, но мягко отталкивает Серёжу, когда поцелуи становятся более откровенными и переходят на шею. — Эй, тише, ну. Всё дома, хорошо?       — Тогда поехали. Обнаглеем и вызовем такси?       — Похоже, придётся.       Разблокированные по исполнении восемнадцати лет банковские счета прилично развязали руки — наконец-то можно было позволить себе то, что предыдущие годы было недоступно. Серёжа, например, первым делом накупил себе и Олегу целую гору киндер сюрпризов, о чём пожалел при распаковке, потому что каждой его игрушкой оказался паззл. Волков же в это время хвастался действительно оригинальными вещицами, безобидно подкалывая Разумовского: всё равно шоколад одинаково вкусный у обоих, а игрушки станут общими. Как и всё остальное, в общем-то.       Серёжа, оказавшись в такси, засыпает почти сразу, упав Олегу на плечо и получив за это умилённый смешок. Волков обнимает его обеими руками, смотрит на огни ночного Петербурга, мелькающие в окне автомобиля, и понимает, что пришла пора прощаться. Они уедут через считанные дни, когда придут результаты экзаменов, и можно будет перебираться в Москву, чтобы снять там квартиру и подать документы на обучение. Перспектива поступить в университет и посвятить себя учёбе больше не кажется Олегу такой скучной, тем более, что будет новый город, новый коллектив и новая жизнь в целом. Серёжа под боком тоже скрасит серые будни — если, конечно, не упадёт с головой в учёбу так же, как это было перед школьными экзаменами.       — Просыпайся, — Волков тормошит Разумовского за плечо, — приехали.       Разбудить закемарившего охранника, по-тихому пробраться в комнату, никому не помешав, и раздеться. Серёжа даже пижаму не надевает, оставаясь в одних трусах — жарко, питерское лето словно с ума сошло, и солнце шпарило по самое не горюй. Вечером и ночью становилось чуть прохладнее и не так душно, но накрываться одеялом и одеваться всё равно не хотелось.       Однако всё ещё хотелось друг друга, несмотря на то, что Разумовский уже неделю засыпал на ходу, вымотанный и разморённый такой жарой.       Серёжа всё ещё немножко пьяный после нескольких бокалов шампанского, сонный, но вместе с тем ужасно ласковый. Он нагибается к сидящему на кровати Волкову, всё ещё одетому в выпускной костюм, целует его в макушку, лоб, нос, коротко мажет по его губам своими и спускается к шее. Лениво ведёт по ней языком, щекоча, гладит рукой и чуть надавливает на кадык большим пальцем.       — Не смотри, — просит Разумовский, когда опускается перед Олегом на колени и смущённо отводит взгляд, снимая с запястья чёрную резинку, чтобы собрать волосы в хвост. Понятно, к чему всё клонится, и от этого внизу живота всё стягивается в тугой узел. — Я стесняюсь.       Не смотреть выходит плохо — Серёже этот хвост идёт до невозможности, и Волкову нечасто выпадает возможность увидеть его с собранными волосами, поэтому он незаметно подглядывает, пока Разумовский возится с ремнём. Шипит что-то себе под нос, когда не получается, ругается на выбившиеся пряди, падающие на глаза, мешающиеся, противно липнущие ко лбу.       — Не смотри, — повторяет Серёжа, стаскивая брюки сразу вместе с бельём и оставляя их на полу впоследствии, — я же попросил.       — Прости, не смотрю, — Олег нежно целует его в лоб, наклонившись, и отворачивается к окну — надо же на что-то отвлечься.       Ветер приятно дует в лицо, и Волков прикрывает глаза, подставляясь ночной прохладе. Разумовский ёрзает где-то внизу, перетаптываясь на коленях, и жар дыхания, которым он обдаёт бедро Олега прежде чем поцеловать, совершенно не стыкуется с тем холодом, который порывами доносится с улицы. Ноги от такого контраста температур покрываются мурашками.       Серёжа зацеловывает бёдра, злится, когда вместо привычных для других частей тела засосов остаются только бледно-розовые следы, и переключается на член совершенно внезапно, выбив из Волкова громкий вздох.       Это один из их последних дней в детдоме, и у Разумовского глаза загораются в азарте заставить Олега быть настолько громким, насколько это возможно.       Он ведёт языком вдоль всей длины мучительно медленно, раздразнивая, заставляя кусать губы и шумно втягивать воздух носом. Серёжа делает так несколько раз, после чего осторожно берёт в рот головку, и всё, кажется, идёт хорошо, но…       — Зубы!       — Прости!       Олег действительно был настолько громким, насколько это возможно.       Разумовский повторяет попытку, втягивает губы, скользя ими вниз, пока головка не упирается в нёбо — затем выпускает член изо рта, обильно смочив слюной. Волков, обычно непоколебимый и невероятно тихий, мнёт простыни пальцами, ровно, но глубоко дышит, и Серёжа ловит с этого кайф, смелеет, почти уверенно насаживается на член ртом, плотно смыкая губы. Двигается так, как привык двигать рукой, пропускает в себя по максимуму — а максимум у него, надо сказать, незначительный ввиду отсутствия опыта.       Олегу много и не надо — достаточно чувствовать бешеную отдачу и ничего при этом не видеть. Он тянется к Серёже рукой, чтобы сплести пальцы, наощупь находит его плечо, но Разумовский перехватывает запястье, кладёт ладонь себе на затылок и надавливает на неё, проталкивая член глубже. Приходится бороться с подступающим кашлем, рвотными позывами, невозможностью толком дышать, пока не становится совсем тяжко.       — Не прыгай выше головы, — быстрыми движениями поглаживая Серёжу по голове, шепчет Олег. — Делай как умеешь, только не останавливайся.       Разумовский вытирает мокрый рот ребром ладони и поднимает глаза на Волкова.       — П-пожалуйста.       Серёжа всё готов отдать за этот умоляющий тон, себя — в особенности. Он пытается найти золотую середину, когда не давится членом Волкова, но делает ему приятно, помогает себе рукой, вслушивается в рваное дыхание Олега и ориентируется по нему. Замечает, что ему нравится резкая смена темпа, и мучает его этим, то совсем останавливаясь и неторопливо облизывая головку самым кончиком языка, то пытаясь быть предельно быстрым. Волков теряется в собственных ощущениях, запрокидывая голову назад, и глухие постанывания уже не сдерживает — слишком тяжело и слишком хорошо, когда Разумовский так старается. Олег крепко держится за смятые в руке волосы, наматывает их на кулак, но оставляет Серёже полную свободу действий — нравится всё, что тот делает, и нравится чересчур сильно.       У Разумовского выработалась поразительная способность читать Волкова насквозь, и не только во время ссор или повседневных ласк, но и во время секса, что явно играет ему на пользу каждый раз — Олег уже подтягивает к себе ноги, и Серёжа упрямо разводит локтями его бёдра в стороны, слышит долгожданные стоны, от которых и самому хочется кончить, ни разу к себе не прикоснувшись. У Волкова замечательный голос, в частности тогда, когда он контролировать себя не способен совершенно, и Разумовский берёт от этого всё. Проталкивает в рот по самую глотку — сам удивляется, как у него это вышло, пока не задумывается над этим и не начинает давиться по новой — последние несколько раз, вытребовав особо громкие вздохи и один протяжный стон. Олег теряется руками в волосах, в простынях, подгибает пальцы ног, до боли кусает нижнюю губу и никак не может замолкнуть ни на секунду — он невероятно чувствительный, когда Серёжа там, внизу, касается его губами, языком, ртом.       Волков оттаскивает его от себя за хвост, когда понимает, что совсем близок, на что Разумовский больно шлёпает его по руке и поднимает взгляд на Олега, мол, давай, всё нормально. Ужасно неловко и неудобно, но сдержаться, когда Серёжа дорабатывает рукой, лаская головку языком, сил не остаётся, и он кончает Разумовскому в рот, поторопившись как можно скорее схватить его за подбородок и подтянуть к себе.       — Ты ведь не обязан это глотать, это же невкусно, боже, сделай что-нибудь, сплюнь хоть на пол, я всё уберу, слышишь? Тебе вовсе не обязательно это делать, я понимаю, что ты не хочешь, не надо, забей, забудь, давай, открывай рот.       Серёжа сглатывает.       — Я захотел это сделать, и я это сделал, — обрубает он, пока Волков не успел разразиться ещё тысячей слов. — Но теорию про ананасовый сок в следующий раз проверим.       — Ты невозможный просто, — Олег долго целует Разумовского в губы, взяв пальцами за щёки, после чего сам торопится сползти на колени. — Садись, моя очередь теперь.       — Не-а, — задорно отвечает Серёжа, мотая головой. Он забирается на кровать, Олега затаскивает вместе с собой и укрывает одеялом. — Волчонок, я очень хочу спать.       — Но я же…       — Никто. Никому. Ничего. Не должен.       Волков насупленно вздыхает, снимает рубашку сразу вместе с галстуком, натягивает одни пижамные шорты и поворачивается на бок, чтобы сгрести Разумовского в объятия.       — Ты меня даже в губы поцеловал после того как я тебе отсосал, — Серёжа умилённо тычется носом Олегу в щёку, впоследствии её же и чмокая. — Наверное, это и есть настоящая любовь.       По комнате разносится продолжительный измученный стон.       — Спи уже, а.