Уроки любви

я заслонил тебе солнце, я заменил тебе социум, и, наступая на горло, я перекрыл тебе воздух. эта клетка открыта с обеих сторон, только мы никуда из неё не уйдём, эта камера пыток — наш будущий дом, ведь у нас всё серьёзно.       «Красиво горит, правда? Весь детдом, охваченный таким пламенем, выглядел бы восхитительно».       «Прекращай, Птиц. Я не собираюсь ничего жечь».       «Зану-уда-а».       Разумовский трясущимися руками выкидывает зажигалку в окно, где она хлопает, взорвавшись при приземлении. Крылатое нечто внутри его черепной коробки восторженно перетаптывается с лапы на лапу.       Птица любит огонь, разрушения, блестящие цацки и одиночество — серёжино, конечно же, потому что только тогда появляется необходимость в его обществе. Разумовский Птицу контролирует, но плохо, и иногда власть остаётся за пернатым, и если такое случается, то пиши пропало: разнесёт всё вокруг к чертям и украдёт всё, что хотя бы немного блестит и не приколочено, подожжёт всё, что горит — а горит, если очень постараться, всё.       В первый и последний раз он появился после смерти родителей. Помог адаптироваться в детдоме, заставив украсть из столовой пару ложек и разглядывать их по ночам под светом луны, успокаиваясь их видом, и без конца каркал про то, что надо что-нибудь обязательно поджечь — ну же, Серёжа, смотри, как всё красиво горит, огонь ведь так успокаивает!       Но зажигалок и спичек под рукой, к счастью, не оказалось.       Зато оказались листы бумаги и карандаши, и Разумовский рисовал города, охваченные огнём, тлеющие деревья, горящие лагерные костры, через которые он вместе с ребятами никогда не прыгал, боясь обжечься.       А вот Птица бы с превеликим удовольствием шагнул в самое пекло.       Птица вообще любит риск — он азартный до жути, сумасшедший; он каркающе смеётся, когда пребывает в восторге, и радостно хлопает крыльями, закатывая огненно-жёлтые глаза. Он дурной, и Серёжа его ненавидит, но в то же время приходится быть благодарным за всё хорошее, что Птица для него сделал. Клетка в его голове всегда немного приоткрыта, чтобы пернатый мог забраться внутрь, когда успокоится, но замка на ней нет, поэтому бомба в виде Птицы может рвануть в любой момент.       Живя с Птицей, приходится вновь принять некоторые его правила: общаться с ним, иметь поблизости что-нибудь блестящее и время от времени позволять себе — или, скорее, ему — что-нибудь сломать. Обычно Серёжа позволяет рвать пустые альбомы.       Птица жаден до внимания, и он очень хочет, чтобы Разумовский продолжил в нём нуждаться, если когда вернётся Олег — больно любопытно с ним познакомиться.       «Парень у тебя не промах. Как думаешь, когда твоего Волкова сдадут обратно?»       Серёжа мысленно шлёт Птицу куда подальше и сильнее давит карандашом на бумагу, пока грифель не обламывается.       «Серёнь, хочу попялиться на какую-нибудь блестяшку твоего парня. Он ведь оставил свою волчью пряжку здесь, ну, давай посмотрим!»       Разумовский стискивает зубы, но Птица прав в том, что материальное напоминание об Олеге сейчас так необходимо. Он выдвигает ящик комода, достаёт ремень и кладёт его на подоконник, подставляя под солнечный свет.       И абсолютно неожиданно перед глазами проносится каждый раз, когда он расстёгивал этот ремень. Птица разражается хохотом, затем протяжно мычит, окончательно засмущав Серёжу, и заискивающе шепчет:       «А я знаю, о чём ты думаешь. Хочешь, чтобы этот ремень у тебя на руках оказался. Или, что ещё лучше, на шее. Интересная тактика, Серёженька, на замещении вывозить хочешь?»       «Смотри молча, а не то уберу».       «Я-то уже насмотрелся, но ты над моими словами всё равно подумай. Я ведь прав, и мы оба это знаем».       Гордо задрав клюв, Птица дефилирует в клетку, где усаживается на жёрдочку и раскачивается с высоким неприятным скрипом. Разлетаются в разные стороны щепки карандаша.       Пернатый замолкает, позволяя Серёже обдумать всё услышанное. После стольких лет, что его били и унижали, хочется неприятные эмоции ассоциировать с чем-то хорошим, и бдсм-практики с Олегом звучат вполне себе как выход из ситуации, но умом он понимает, что сначала надо вылечить голову, а уж потом экспериментировать.       Иногда приходится принять, что Птица прав, и Разумовский ненавидит это чувство каждой клеточкой своего тела.       Пока Серёжа пытается мириться с возвращением Птицы, Олег мириться ни с чем в сложившейся ситуации не намерен — зеркало в ванной уже идёт паутинкой. Ещё удар, и осколки разлетаются в стороны, а Волков прикрывает лицо предплечьем, защищая глаза, после чего садится прямо на холодный пол, усеянный разбившимся стеклом. Опекуны ему достались такие терпеливые, что это вымораживало — ничем не проймёшь. Олег пытался прогуливать школу, драться с другими учениками по любой мелочи, крушить всю мебель в месте, которое и домом называть не хотелось.       У Волкова каждой из пяти стадий принятия был гнев.       Из коридора к нему подбегает маленькая белая собачка, запрыгивает на колени, ставит лапы на грудь и принимается облизывать лицо.       — Да отъебись ты, — Олег берёт её на руки и спускает обратно на пол, — тебя собакой-то даже не назовёшь.       А собака у него в детстве была. Золотистый ретривер его возраста, здоровенный такой по меркам восьмилетнего мальчика пёс. Когда Волков попал в детдом, тем, что его окончательно добило, стала новость о том, что любимца забрали в приют. Ожидаемо, но от этого не менее больно.       Олег до сих пор хочет собаку. Может, даже не одну и, может, даже не ретривера. Но сейчас он больше всего хочет, чтобы этот кошмар прекратился, и его вернули туда, где он должен находиться. Поэтому, если нескольких сломанных стульев в его комнате опекунам мало, он пойдёт на отчаянные меры: порвёт обои, побьёт посуду, опрокинет телевизор, выкрутит и спрячет все лампочки в квартире.       Когда счастливая супружеская пара возвращается с работы, Олег заканчивает обмазывать коридор зубной пастой.       — Тебе дали шанс на хорошее будущее, Волков, и что ты устроил?! — Разумовский подрывается, когда слышит в коридоре отчитывающий голос воспитательницы. — Ни стыда ни совести!       Птица демонстративно захлопывает клетку — усыпляет серёжину бдительность, зная, что сможет отыграться, когда Разумовский с концами потеряет над ним контроль. Поэтому сейчас он молча понаблюдает за воссоединением, не отсвечивая своими золотистыми глазами и не размахивая крыльями. Полюбуется Волковым, в красках представляя всё, что сделает с ним, когда у него будет полный контроль над телом Серёжи — это успокаивает получше полыхающих городов и дорогих украшений.       — Марш в свою комнату, и не смей никуда выходить ближайшую неделю!       — Будет сделано, Марьванна!       Олег открывает дверь с ноги, кидает сумку к своей кровати и поднимает Разумовского со стула, прижимая к себе так, что у того пальцы ног до земли не дотягиваются. Трётся щекой о щёку, давит счастливую дурацкую улыбку, крутится с Серёжей, застенчиво смеющимся и просящим поставить его на место: «перестань, мне высоко и страшно, а ещё я наверняка тяжёлый, Олег, блин!».       — Прости, что задержался, — Волков смеётся, плюхаясь на кровать и утягивая Разумовского за собой. — Ни в какую срываться не хотели, представляешь? Не знаю, зачем им пять тюбиков пасты, но теперь им придётся грызть стены в коридоре, чтобы почистить зубы.       — Ты что, квартиру зубной пастой обмазал? — уточняет Серёжа, пытаясь сдержать смех. — Да ты гонишь.       — Жаль, телефон здесь оставил, так бы сфоткал тебе это произведение искусства, — Олег затаскивает Разумовского себе на колени, сажая боком, и укладывает подбородок ему на плечо, продолжая рассказывать в самое ухо: — У них ещё теперь света нигде нет и ремонт в детской нужен. И телек. И новый комплект тарелок…       Серёжа смеётся в полный голос, хоть и стыдно немного перед опекунами — Волков повёл себя как самое настоящее исчадие ада, а всё ради того, чтобы они снова были вместе. Бешеный, других слов просто нет.       — А ещё вот, — Олег вдруг становится серьёзным и кладёт руки с перебинтованными костяшками на колени Разумовского, — зеркало расфигачил. Плитка в ванной частично кровью заляпана.       — Сильно болят? — Серёжа подносит руку к своему лицу, целует там, где нет бинтов, взволнованно гладит пальцы, чтобы затем прислонить ладонь Олега к своей щеке. — Ты уж со стенами не дерись больше.       — Постараюсь, — кивнув, обещает Волков. Правда постарается. — У тебя что нового?       Разумовский про Птицу не рассказывает — уверен, что он никогда не выйдет на первый план и не напугает Олега своим поведением, а зря заставлять Волкова усомниться в своей адекватности Серёжа не хочет. Он, подумав, отрицательно мотает головой и ластится щекой к подставленной ладони.       — Я скучал по твоим рукам, — истосковавшийся по Олегу, по его ласке, Разумовский усаживается к нему лицом, ноги заводит за спину Волкова, охнув, когда тот за ремень подтаскивает его к себе вплотную, — и по губам, и вообще по тебе…       — Ночью покажешь, как ты скучал, — Олег останавливает руку Серёжи на пути к своей футболке и мягко кладёт её на плечо. — Или вечером, когда все на прогулке будут. Мне-то теперь отсюда неделю выходить нельзя.       — Покажу, — шепчет Разумовский, смотрит глаза в глаза так, что у Волкова дыхание спирает, — обязательно покажу.       Но ни вечером, ни тем более ночью Серёжа ничего не показывает — с Олегом в одной постели так комфортно и уютно, что он засыпает как только оказывается у него в объятиях, потому что секс — это, конечно, здорово, но вы пробовали наконец-то спать в обнимку с любимым человеком после долгой разлуки?