Уроки любви

скажи мне, что с нами стало? трагичная сказочка рассказана вновь, нам с тобой заменили веру, надежду, любовь ритуалы.       — Мне кажется, мы зря отдали нож в качестве вещдока, — встревоженно делится Серёжа, обхватывая кружку с горячим чаем руками и грея об неё ладони. — Если тех чуваков найдут, они ведь тоже могут подать на нас заявление за то, что я их сбил.       — Нецелесообразно, — Олег отмахивается и запихивает за щёки несколько сушек, продолжая говорить с набитым ртом: — У них на тебя ничего нет, синяки от удара о бампер за две недели точно сошли, и спустя столько времени они вряд ли смогут что-то доказать.       — Очень хочется в это верить, — хмыкает Разумовский. Пускать его за руль было не лучшей идеей.       — Зачем ты вообще это сделал? Я не осуждаю, сам бы за тебя и не такое вытворил, ты знаешь, просто правда интересно.       Серёжа нервно отхлёбывает чай, обжигая губы и язык, и возвращает чашку на стол. Обсуждать события того дня сейчас, когда Волков наконец-то дома, хочется меньше всего.       — Выбесили, — коротко отвечает Разумовский, на что Олег удовлетворённо кивает — кажется, успокоился с расспросами.       — Схожу тебе за чаем с ромашкой, а то вдруг ещё решишь меня чем-нибудь зашибить в порыве гнева. Надо что-нибудь в магазине?       Серёжа надевает на указательный палец сушку, откусывает от неё половину, а остаток разочарованно возвращает в плошку с другими сладостями к чаю.       — Купи сырков, пожалуйста, — он поднимает на Волкова умоляющие глаза, способные посоревноваться со взглядом кота из Шрека. — Хотя бы тех приторных с Винни-Пухом.       — А у тебя ничего не слипнется?       — Ну… разлепишь?       Олег долго хлопает глазами, бросает короткое понимающее «а» и уходит.       Возвращается он с таким воодушевлённым выражением лица, какого Серёжа давно не видел — примерно с момента их предпоследнего дня в Петербурге, когда стало известно, что они поступили. Волков вешает куртку на крючок, переобувается в тапки и нетерпеливо протягивает пакет Разумовскому, требуя заглянуть внутрь. Тот без особого энтузиазма смотрит на покупки, большую часть которых составляют маленькие целлофановые пакеты, и кивком спрашивает, в чём дело.       — Серый, ё-моё, Б.Ю. Александров пять по цене четырёх, я набрал вообще всех, ты не против?       Серёжа вырывает пакет из рук Волкова, выхватывает оттуда отдельно упакованные сырки и тянет широкую-широкую улыбку, когда бросается Олегу на шею.       — Я убью за тебя, слышишь? — смеётся он, утыкаясь носом в щёку.       — Лучше помоги разобрать сумки, — тоже не сдержав смешка, советует Олег.       И всё, кажется, тихо-мирно, никаких конфликтов и недосказанностей, но к зиме всё решительно катится в тартарары: Волков замечает, что сидит в машине дольше положенного, прежде чем пойти домой, а Серёжа замечает, как Олег чахнет. Замечает, что ему скучно, что эта учёба с протиранием штанов в аудиториях по шесть часов подряд ему совсем не нужна, что Волков исправно ходит на все занятия, но с каждым днём становится всё более нервным и раздражительным.       Разумовский тоже старается не пропускать, а в те моменты, когда Олег отлучается подзаработать таксистом, он ломает глаза перед ноутбуком, пишет коды, делает сайты — словом, тоже трудится.       Волков, придя домой, кидает на стол пачку помятых купюр. Серёжа показывает скриншот со счётом банковской карты.       Олег отвлекается на гитару, готовку, извечное ковыряние в машине, курит в два раза больше, но иногда даже это не помогает.       Когда они ругаются, трясутся оконные стёкла, звенит посуда, летают исписанные неровным почерком тетради и сбиваются в кровь костяшки. Выкуриваются одна за другой сигареты, иногда — во время особо серьёзных ссор — срывается серёжин голос, предательски дрожит, и Олег бросает всё, чтобы сгрести Серёжу в объятия.       Только не в этот раз. В этот раз Волков продолжает разговаривать на повышенных тонах, игнорируя заламывающего пальцы Разумовского, упёршего взгляд в пол, пока за оглушительным «хватит!» не следует шмыганье носом. Дверь за спиной ушедшего Олега сегодня хлопает особенно громко.       Серёжа не понимает, в какой момент всё пошло не так: в детдоме тоже была учёба, на которую они вместе ходили, и это не создавало никаких проблем и не нервировало Волкова так сильно. Жили они тоже вместе, разве что разделять обязанности не приходилось — еду подавали в столовой, мытьём полов занимались уборщицы, грязная одежда оставлялась в корзине для белья и возвращалась уже чистой. Серёжа долго сидит в полном одиночестве, занимается самокопанием, впервые берётся за подаренный Олегом уголь и с сильным нажимом истерично закрашивает альбомный лист чёрным цветом. Бесит.       Волкова нет целый день, но вместо тысячи однообразных сообщений и сотен попыток дозвониться Разумовский сидит на компьютерном кресле, сгорбившись, заливает в себя кофе из пакетиков и пытается сконцентрироваться на работе.       На Олега не наплевать, вовсе нет, сердце упорно требует сделать хотя бы один звонок, дождаться хотя бы одного гудка и сбросить только после него, но Серёжа не уверен, что это возымеет смысл. Он серой тенью ходит до кухни и обратно, чтобы поставить чайник, посмотреть на страничку Волкова в соцсети, где тот был онлайн ещё вчера, залить кипяток в кружку и вернуться с ней в комнату. Пару раз он встречает по пути Титова, искренне забеспокоившегося за него и попытавшегося выведать причину серёжиного расстройства, шлёт его подальше и с угрюмым лицом отпивает кофе. Один раз ему по дороге попадается Кольцов. Макс останавливает его толчком в плечо и многозначительно смотрит, не позволяя уйти.       — Серёг, ты чё? — в конце концов спрашивает он, когда молчание затягивается.       — Хуй в очо, — огрызается Разумовский. — Такой ответ тебя устроит?       — Бля, да иди ты, — Максим цокает языком и пренебрежительно отмахивается, закатив глаза. — Тебе помочь хотят, может, а тебе нахуй никто не нужен, кроме твоего Волкова.       Серёжа выплёскивает на него кофе, бросает чашку в коридоре и уходит в комнату. Конечно, ему больше никто не нужен. Потому что Разумовский убеждён, что он никому, кроме Олега, не нужен, и к тому, что друзей может быть больше одного, привыкнуть очень сложно. После такой, как у Серёжи, жизни — особенно. Он просто хватается за Волкова, как за спасительную соломинку, ищет в нём утешения, сочувствия и любви, и, несомненно, всё это получает, при этом абсолютно нездорово привязываясь.       И мысль о том, что однажды всё это может закончиться, и он потеряет Олега, не имея ни малейшего представления, как жить дальше, неприятным тяжким грузом оседает где-то в груди.       Волков возвращается в комнату совсем поздно. Уставший, обессиленный, мрачнее тучи. У Серёжи никаких сил нет видеть его таким — он подрывается со стула, захлопывает ноутбук, но осторожничает, не торопясь подходить.       — Олеж, прости, — Разумовский не помнит, что стало причиной ссоры, кто начал, а кто подхватил — это уже не важно. Важно, что всё можно исправить, что они друг у друга есть, что они друг друга любят. Так сильно, как никто и никогда, Серёжа уверен, не сможет.       Олег воровато прячет что-то за спиной, разуваясь и снимая верхнюю одежду без помощи второй руки, подходит и крепко обнимает Разумовского. Трётся небритой щекой о мягкую щёку Серёжи, гладит ладонью по спине. Откладывает то, что держал в руке, на стол и прижимается губами к серёжиной макушке, втягивая носом воздух и вслушиваясь в аромат шампуня.       — Прости меня, пожалуйста, давай никогда-никогда больше не будем ругаться? — предлагает Разумовский, подняв на Олега просящий взгляд. Улыбка на лице расцветает совершенно очаровательная, но глаза грустнеют по мере того как Волков продолжает стоять без ответа. — Чего ты молчишь? Что не так?       Олег сажает его на кровать, забирает какую-то папку с файлами со стола, присаживается на корточки перед Серёжей и неуверенно передаёт бумаги в его руки. Разумовский глазами пробегается по строчкам.       — Олеж, ты… ты забрал документы?