Уроки любви

натянутые жилы, как канат, я по ним карабкаюсь до губ, поставлю там свой флаг. твои скулы — готика и Нотр-Дам, дай Горбуну немного красоты, но тебе надо не ума. и ты даёшь — нет, ты берёшь, ты берёшь кровью, ты берёшь годами, ты берёшь здоровьем. не боишься боли, цепануть меня ногтём, я романтика зарыл, но ты — ебаный мародёр.       В комнате повисает давящая тишина. Серёжа хочет кричать, скандалить, ронять стулья, да хоть влепить Волкову пощёчину с размаху, потому что проблемы так не решаются. Но он только что извинился, попросил обходиться впредь без ссор, а эмоционально был истощён так, что оставались силы только принять решение Олега, тем более, что он свои планы уже озвучивал. Просто осуществить их решил не в самый подходящий момент и чересчур неожиданно.       — Это будет наш первый Новый год порознь, — только и находит что сказать Разумовский, тут же недовольно корча лицо: серьёзно, он говорит Олегу именно это, имея в голове добрый десяток любых других мыслей? — И сколько лет ты хочешь отслужить?       — Честно? Не знаю. Но я буду брать увольнительные, приезжать, писать тебе и звонить, — Волков откладывает папку в сторону, берёт руки Серёжи в свои и подносит их к губам. — И ты… тоже можешь приезжать. Если захочешь.       — Я свихнусь, если смогу видеть тебя раз в полгода, — Разумовский грустно усмехается. — Свихнусь, если не смогу видеть вовсе. Исход один, понимаешь?       — Всё будет в порядке.       Серёжа вырывает руки из пальцев Олега и обнимает себя за плечи. Холодно.       — Ты всегда так говоришь.       — Разве я не прав?       — Ты за каким-то хреном попёрся со мной в Москву, заранее зная, что тебе эта учёба никуда не упёрлась, а теперь уходишь в армию, потому что для тебя свалить проще, чем остаться и хотя бы попытаться что-то исправить в наших отношениях, — Разумовский с ногами забирается на кровать, обхватывает колени руками, зябко передёрнув плечами, и отстранённо смотрит на Волкова холодным взглядом. — Конечно, у нас всё в порядке, Олег.       — Я предупреждал, что уйду, — напоминает тот.       — Ты прав, ты предупреждал. Ты вообще умный и всё делаешь правильно. Ни единой ошибки.       Волков швыряет документы на рабочий стол, сбив бумагами лампу. Он гасит весь свет в комнате, раздевается до трусов и забирается под одеяло на своей кровати. Серёжа сменяет домашнюю футболку на явно большой ему свитер — Олег где-то сумел найти такой же, какой был у Разумовского в детстве, но прогадал с размером — и натягивает шерстяные носки, купленные ранней осенью у бабушки в переходе метро. В Москве заметно теплее, светлее и солнечнее, чем в Петербурге, но сейчас отчего-то ужасно морозит. Серёжа закутывается в одеяло, прислоняется к стене, но не может заснуть от щемящего ощущения в груди — у них каждый день на счету, а Разумовский выбирает закатывать истерики и обижаться вместо того, чтобы ценить всякую проведённую вместе секунду.       — Волче, — осторожно зовёт он, повернувшись лицом к кровати Олега.       — Чего ещё?       Серёжа закатывает глаза.       — Я тебя люблю.       С постели напротив доносится шуршание — Волков, похоже, тоже разворачивается к Разумовскому лицом.       — И я тебя люблю. Иди сюда.       Серёжа со вздохом оставляет одеяло на своей кровати, чтобы пробежать по запылившемуся ковру и нырнуть в объятия Олега, где снова становится тепло. С Волковым всегда либо тепло, либо жарко — в зависимости от того, чем заниматься. Но замёрзнуть у него под боком невозможно.       Разумовский губами нащупывает губы Олега, сперва мазнув поцелуем по подбородку, обвивает шею руками, закидывает ногу на бедро, вжимаясь в Волкова. Пахнет мятной жвачкой, красными «Мальборо», каким-то ментоловым шампунем из ближайшего супермаркета и кофейным ароматизатором для автомобиля; горячие руки Олега теряются под свитером, покоятся на веснушчатой спине, ласково поцарапывая её ногтями, отчего Разумовский выгибается, словно кот. Серёжа запускает пальцы Волкову в волосы, чувствует под второй ладонью пробежавшие по коже мурашки, целует Олега громко, мокро, сбивчиво, трётся об него, расшатывая скрипучую кровать.       — Я понимаю, как это сейчас будет для тебя выглядеть, — говорит Разумовский, подставляя шею под зубы Волкова. — Что я просто хочу попробовать всё до твоего ухода, что я тороплю события, что чёрт знает что ещё, но…       — Но что? — Олег отрывается, чтобы смутить Серёжу любопытным взглядом в глаза.       — Я хочу почувствовать тебя. Внутри.       И это заводит сильнее любых поцелуев в шею, расстёгивающих ремень рук и грязных фразочек на ухо. Разумовский прямым текстом говорит, что хочет его, хочет его в себе, и этого достаточно, чтобы потерять голову.       — Только… — неловко начинает Серёжа, выпутывая ноги из штанин, что стаскивает Волков. — Начни с пальцев. Хорошо?       — Не уверен, что дальше пальцев зайдёт в принципе, — Олег достаёт из ящика тумбочки флакон со смазкой и размахивает им, показывая, что у них больше ничего нет. — Мы с тобой о контрацепции как-то не задумывались.       — И откуда ты только просвещённый такой? — Разумовский недовольно фыркает, скидывая пижамные штаны и нижнее бельё на пол.       — Ввёл в заблуждение девчонок с задней парты, когда не снял сломанные наушники на паре. Если подарю тебе букет венеричек, сможешь вспоминать меня, пока будешь лечиться.       — Дурак ты, — любовно ворчит Серёжа, подцепив пальцем резинку трусов Волкова.       Олег толкает его в плечо, роняя обратно на подушки, трогает рукой за обнажённое бедро, сам нависает сверху, упираясь второй ладонью в матрас. Ноги у Разумовского холодные, покрытые гусиной кожей от возбуждения и прохлады в комнате; Волков разводит их в стороны, и Серёжа прячет зардевшееся лицо в воротнике свитера.       — Ты очаровательный, — шепчет Олег, прежде чем оттянуть воротник, увлечь Разумовского в поцелуй и столкнуться с ним языками.       От холодной смазки невольно вздрагивают ноги, но протолкнувшийся внутрь палец отвлекает всё внимание на себя. Волков порывается оторваться и что-то сказать, но Серёжа перебивает его скомканным «нормально» сквозь поцелуй, наощупь находит его руку и подталкивает второй палец, не бросая попыток прикрыть лицо.       Всё слишком сумбурно, Разумовский торопится неизвестно куда и зачем, ужасно стесняется и зажимается, отчего второй палец входит гораздо хуже. Губы Олега за ухом помогают расслабиться и разомлеть, позволить начать медленные движения. Ощущения новые, странные, но не сказать, что неприятные — Серёже с Волковым всё нравится.       — Я… кстати… подготовился… — вынужденный прерываться на вдох после каждого слова Разумовский хлопает рукой по среднему ящику тумбочки. — Так что… вспоминать тебя буду исключительно добрыми словами…       — Вау, тебя под конец даже хватило на целое предложение, — подшучивает Олег, за что получает слабый шлепок по плечу.       Серёже, в отличие от него, на тот момент было вообще не смешно: если смазку он заказал в интернет-магазине и забрал из постамата, не взаимодействуя с людьми, то покупка презервативов стала чуть большим стрессом — Разумовский решил убить одним выстрелом двух зайцев и заодно разменять пять тысяч, сдачу с которых кассиру поутру пришлось искать по всему магазину, пока за ним, неловко стоявшим и смотревшим на заветную коробочку, скапливалась внушительная очередь. Но Волкову об этом он, конечно же, никогда не расскажет. Как и причину того, почему он больше не ходит в «Пятёрочку» за углом.       — Ты задницей можешь лом перекусить, может, расслабишься немного?       — Тогда, может, перестанешь меня подъёбывать?       У Олега, впрочем, свои методы. Весьма действенные, как выясняется, когда Серёжа вцепляется зубами в рукав, почувствовав, как влажный язык повторяет изгибы венки на члене. Он сосредотачивается на рте Волкова и на самоконтроле, отлично помня, как его попросили трахаться потише, но какое тут потише, когда хорошо настолько, что последнее, что хочется сделать — это попытаться сдержаться?       Олег ухмыляется, обхватывает губами головку, добавляет третий палец, подобрав им стёкшую вниз смазку, и это выбивает из Серёжи всё стеснение разом:       — Твой рот и пальцы — это что-то невероятное, но я чертовски хочу твой член, — он не просит — умоляет, цепляясь за волосы Волкова, не знает, куда податься бёдрами — насадиться на пальцы или толкнуться в рот — и беспомощно замирает, желая всего и сразу.       Секунды, ушедшие на открывание упаковки и раскатывание резинки, кажутся вечностью. Серёжа успевает ради интереса испытать собственные пальцы и добавить ещё смазки просто на всякий случай, а потом Олег закидывает его ноги на свои плечи, и Разумовский чувствует себя слишком голым и слишком одетым одновременно, лёжа перед ним в одних шерстяных носках и огромном фиолетовом свитере с птичками. Волков просит его закрыть глаза и расслабиться по максимуму, водит ладонью по члену, целует закинутые на плечи ноги, отвлекая как только может, и Серёжа впускает его в себя. Олег замирает, оказавшись внутри, убирает руки Разумовского от лица и кладёт ладонь на щёку, увидев, что он лежит, зажмурившись.       — Ты чего?       — Боялся, что будет больно.       — Было?       Серёжа делает неопределённый жест руками.       — Было неприятно. Так ведь и должно быть, наверное?       Волков пожимает плечами — такого он подслушать нигде не успел.       — Попробуй до конца.       Олег задерживает долгий взгляд на серёжиных глазах, чуть влажных от того, насколько плотно они были сомкнуты, и толкается глубже, до характерного шлепка. Серёжа закусывает губу.       Поза не самая удобная, у Волкова мало опыта, зато достаточно страха и скованности, поэтому движения выходят резкими и неосторожными, заставляя тощие ноги на его плечах подрагивать при каждом толчке. Разумовский, кажется, ничего большего от первого раза и не ждал, да и не сказать, что ему не нравится — цепляется длинными пальцами за тонкие прутья изголовья, головой пытается задрать просторные рукава свитера, в котором становится неимоверно жарко, и, с трудом заставив себя приоткрыть глаза, косит на Олега недовольный взгляд, когда тот останавливается.       — Ну чего ты?.. — Серёжа только начал входить во вкус, и перестать двигаться сейчас, когда он поймал кураж, было чистой воды издевательством.       — Подожди, — пыхтит Волков, подтягивая сползший к пальцам носок, на всякий случай поправляет второй и чмокает серёжину щиколотку.       Разумовский не может сдержать улыбки, видя, как Олег в процессе внимательно поглядывает то на одну ногу, то на другую, следя, чтобы всё оставалось на месте: до чего же он трогательный. Серёжа клянётся, что ударит его, если Волков снова не издаст ни звука, потому что он сам уже в шаге от того, чтобы стать неприлично громким для тонких стен общежития, но в этом нет необходимости: Олег тоже устал играть в тихоню.       Серёжа помнит, как он доводил Волкова до вырывающихся из груди вздохов, зажимаясь с ним в школьном туалете, нагло проталкиваясь языком между губ и потираясь пахом о пах. Помнит, как удавалось услышать сдержанные стоны, изнемогая от жары под одеялом в детдоме, но не скидывая его в страхе, что в любой момент кто-нибудь может зайти и застать его с рукой между ног Олега. Помнит, конечно же, как Волков сам себе закрывал рот и стыдливо мычал, когда Разумовский научился брать в горло. Но те звуки, которые Олег издаёт сейчас, Серёжа слышит впервые — он рычит, злясь на то, что не может дотянуться до серёжиных губ, и целует всё, до чего дотягивается, оставляя засосы и укусы в самых неожиданных местах. Разумовский под его зубами ёрзает от щекотки, возбуждения и приятной боли, смеётся, срываясь на стоны, и Волков затыкает ему рот рукой, но это едва ли помогает — Серёже нравится, а потому Серёжа становится ещё громче, чем был прежде, вылизывает ладонь Олега, всё крепче цепляясь за изголовье.       Он заталкивает пальцы Волкова себе в рот, обводит языком каждый из них, покусывает, второй рукой тянется вниз, задрав свитер, но получает шлепок по предплечью. Ладонь Олега уверенно накрывает его член.       Серёжа с ума готов сойти — Олег буквально везде, и это лучшее, что он когда-либо чувствовал. Волков чудом удерживается, уперев колени и локоть в матрас, синхронизирует толчки внутри Разумовского с движениями рукой, беспардонно лезет пальцами глубже в рот и целует серёжины запястья.       Серёжа кончает первым — весь содрогается под Олегом, до боли и следов от зубов кусает его пальцы, выталкивает их языком, чтобы суматошно зашептать имя Волкова. Он тканью свитера вытирает заляпанный белёсой жидкостью вспотевший живот и трогает Олега за руку, прося остановиться.       И Олег мстит за каждый раз, когда Разумовский терзал его гиперстимуляцией. За каждый раз, когда Серёжа не выпускал его член изо рта даже после сбивчивых умоляющих «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», когда слюни смешивались со спермой и стекали на подбородок, а Разумовский с хитрым прищуром косился на трясущегося Волкова, поймав его запястья руками и не позволяя оттолкнуть себя. Поэтому сейчас Олег игнорирует все серёжины «Олеж, пожалуйста, я всё понял, прекрати» и останавливается только тогда, когда сам кончает с застывшим на губах именем Разумовского.       Он валится рядом, сгребает Серёжу в объятия, жадно хватает раскалённый воздух ртом в попытках отдышаться и закрывает глаза. Разумовский одной ногой снимает шерстяной носок с другой и скидывает его на пол.       — И зачем я, спрашивается, поправлял? — с наигранным возмущением спрашивает Волков, ущипнув Серёжу за нос. Разумовский смеётся.       — Знаешь, что? — он стаскивает с Олега презерватив и заворачивает его во влажную салфетку, которую секундой ранее достал из лежащей на тумбочке пачки. — Давай без вот этой фигни в следующий раз. Хочу чувствовать тебя всего.       — Ты сам захотел эту фигню. Когда, кстати, купить успел? По магазинам же обычно я хожу.       — Та-ак, всё, идём мыться, — Разумовский похлопывает Волкова по плечу, снимает свитер и спрыгивает с кровати, чтобы открыть шкаф и повязать вокруг бёдер взятое с полки полотенце.       — Серёжа, — угрожающе зовёт Олег, поднимаясь следом.       — Я не буду рассказывать тебе о том, как сто часов краснел, пока озлобленная толпа смотрела на дурака, который пришёл в десять утра разменять пять косарей, купив пачку гондонов!       В стену прилетает что-то увесистое.       — Да вам гондоны и не нужны, вы и так друг у друга есть! — доносится голос Титова из соседней комнаты. — Завалитесь уже и идите спать!       Волков тихо хихикает, заворачиваясь в своё полотенце, и выталкивает Серёжу в коридор.