Уроки любви

пиши на крышах, на тротуарах, пиши мне, с л ы ш и ш ь? пиши на скалах. пиши в квадратах пустых блокнотов. пиши без даты. пиши хоть что-то. пиши кусками. пиши мне тише. но я-то знаю: ты не напишешь.       Олег присылает письма. Редко, короткие, написанные тупым карандашом на пожелтевших от палящего солнца и жарких песков обрывках бумажных листов. Пишет, что он жив и здоров, спрашивает, как дела у Марго и Серёжи, поздравляет с новыми успехами. Но всё как-то сухо, подстать сирийской пустыне.       Олег молчит о том, что больно и страшно, что тошнит от невыносимой жары и гниющих на ней трупов, которых не всегда успевают вовремя унести. Молчит о солнечных ударах, перебинтованной после попавшей в неё пули ноге и том, что подрывается ночами, потому что слуховые галлюцинации не дают спать. Олег молчит, потому что знает, что Разумовский и так беспокоится, знает, что у него куча своих забот, а давать лишний повод для волнения никогда не было в стиле Волкова.       И Серёжа отвечает. Всё так же через «Вместе», потому что адреса у него всё ещё нет. Пишет, что у него всё хорошо, что дела идут в гору, что грядёт новое обновление, в котором голосовая помощница будет выполнять несколько новых функций. Пишет, что у Марго всё как обычно: ест, пьёт, любуется всем, что блестит, кошмарит Разумовского по утрам.       Серёжа молчит о том, что порой по утрам просыпается уже не один, а Марго кошмарит в основном Шурика, на которого же, впрочем, и засматривается — его рукава и строгие рубашки хранят под собой множество украшений, от которых Марго приходит в полный восторг. Молчит, потому что Волкову сейчас и так тяжело, без ненужной информации о том, что Разумовский коротает дни и ночи с другим. Молчит, потому что под рёбрами от мыслей об Олеге всё ещё колет, несмотря на то, что Серёжа после месяцев одиночества и долгих стараний впустил в своё сердце другого.       Шурик уже который день подряд зашивается на работе, когда Марго чеканит надоевшее «Сергей, к вам посетитель». Разумовский смотрит в камеру: воспитательница из детдома, заметно постаревшая, но при этом почти не изменившаяся. Серёжа без раздумий позволяет впустить её в офис и из уважения даже закрывает ноутбук и просит телохранителя заварить им чай. Игрок фыркает, но нехотя соглашается, вспоминая про наказания Олега и солидное жалованье.       — Марьванна, — обрадованный Разумовский поднимается со своего места и в качестве приветствия расставляет руки в стороны. — Какими судьбами?       — О, я буквально на минутку. Хотела тебе кое-что передать. Не смотри, пока я не уйду. Хорошо?       Сложенный напополам лист А4 перекочёвывает в серёжины руки.       — Может, хотя бы чаю выпьете? — растерянно предлагает он. — Расскажете что-нибудь.       — Прости, Серёженька, не сегодня. Хорошего тебе дня.       Разумовский остаётся в странных чувствах. Удивительно: помогает детдому чем может, спонсирует всеми возможными способами, а взамен получает лишь непонятный документ и нежелание разговаривать. Не тянет на хороший день.       Серёжа усаживается на диван и, пригубив чай, разворачивает лист.       Похоронка на имя Олега.       Внутренности выворачиваются наизнанку, сердце сжимается до невыносимых болей, а лёгкие забывают, как расправляться. Чашка выпадает из трясущихся рук; Разумовский продолжает всматриваться в фотографию, не веря, читает имя, фамилию, отчество, прочие данные, заученные наизусть, но это и в самом деле его Олег.       Серёжу охватывает лютая ненависть к себе: надо было хоть раз побыть эгоистом, запретить Волкову лететь туда, убедить всеми правдами и неправдами, устроить скандал, разругаться в пух и прах, схватить за руку, жалко упасть в ноги и валяться там, но оставить его в Петербурге. Оставить его живым.       Это ведь именно он, бестолковый и безмозглый, в сердцах пожелал Олегу не вернуться, дал ему пощёчину и ушёл спать в другую комнату, истерично хлопая дверьми и топая ногами. И Волков перед смертью наверняка вспомнил — если вообще думал о Серёже — его именно таким: неуравновешенным, психованным, самолично разрешившим никогда не возвращаться из этого ада.       Будь осторожнее, говорили ему, желания имеют свойство сбываться.       — Роман! — Разумовский подрывается, наступив одной ногой в лужу разлитого чая, и бегом следует за вернувшимся за своей кружкой Игроком на кухню, где тычет ему в лицо бумагой. — Олег ведь нанимал вас, осталась хоть какая-то возможность с ним связаться?       — Нет, — лаконично отвечает тот, когда перестаёт вглядываться в похоронку. — Вся связь осуществлялась через вашу соцсеть, но вы и сами можете видеть, что в последний раз он был онлайн несколько недель назад.       — Блядство, — ещё более лаконично реагирует Серёжа, быстро стуча пальцами по экрану смартфона. Сергей Разумовский 17:02 Просто будь жив. Сергей Разумовский 17:02 Пожалуйста.       Бессмысленный, идиотский поступок, но как же хочется верить, что произошла нелепая ошибка, и Олег вот-вот ответит, как только обстановка станет поспокойнее. Серёжа тотчас же извинился бы и попросил вернуться домой при первой же возможности.       Но Олег, кажется, вернётся в цинковом гробу.       Разумовский наяривает круги босыми ногами по тёплому полу, пока нервно обходит офис, размышляя, как установить местонахождение Волкова и добраться до него, чтобы убедиться во всём лично. Он, дурак, в собственной сети даже не сможет адрес пробить, потому что, ратуя за безопасность, запретил доступ к личным данным всем, включая себя. Молодец, ничего не скажешь.       Шурик возвращается в офис встревоженный, запыхавшийся, поспешно разувается, скидывает мокрое пальто на пол, не утрудившись найти вешалку, и возле самого входа на него налетает Серёжа. От болезненного падения на твёрдый пол спасает стена позади Шуры. Разумовский цепляется пальцами за его одежду, целует в висок, прячет нос в заправленных за ухо синих прядях, ведёт им вниз и в конце концов опускает подбородок на плечо. Трясётся весь, точно в офисе минус десять, подтягивает рукава халата ближе к пальцам, пряча в них руки по самые ногти, дышит рвано, прерывисто, с трудом — плохо, во всех смыслах плохо.       — Я приехал как только смог, — оправдывается Мальвина. — Что стряслось? На тебе лица нет.       Серёжа в ответ только мотает головой и показывает на оставленную на столе бумагу. Шура, усадив Разумовского на диван, берёт её в руки, скользит взглядом от имени и фамилии к фотографии, а от неё — к красной печати «погиб» в правом верхнем углу. Мальвина складывает документ вдвое текстом вовнутрь, сглатывает и возвращает похоронку на стол.       — Чем я могу тебе помочь? — он с ногами забирается на диван, где укладывает Серёжу головой к себе на колени и трогает его лоб губами.       — Просто будь рядом, — извернувшись так, чтобы поймать губы Шурика своими, просит Разумовский после недолгого поцелуя, — пожалуйста.       Шура кивает.       — Спасибо.       — Пойдём. Тебе нужно поспать.       В спальне Саша взбивает подушку и укутывает Серёжу в одеяло, а сам обещается присоединиться как только примет душ. Из-за закрытых дверей доносятся обрывки его с Игроком диалога: Мальвина настойчиво убеждает бросить все силы на то, чтобы узнать, что случилось с Олегом и проверенная ли это информация, на что Роман отвечает, что Волк пропал с радаров ещё давно, а телефон уже с неделю находился вне зоны действия сети, хотя раньше с его номера была замечена активность — с кем-то переписывался посредством самых обычных смс.       — Зря стараешься, — горько усмехается Разумовский, когда Шурик, встряхнув мокрыми после прохладного душа волосами, появляется в комнате. — Думаешь, я не пытался ничего выведать? Я сделал буквально всё, что только было возможно. Хотя узнать, с кем он перекидывался смс и какого они содержания, было бы любопытно.       — Если переживаешь, что там любовные послания, то вряд ли это были они, — Мальвина ныряет под одеяло и позволяет Серёже устроиться на его плече, пока Марго перетаптывается на изголовье кровати, цокая когтями по дереву. — Не думаю, что в его положении это было уместно.       — Нет, боже, вовсе нет, — Разумовский слабо ударяет его по ноге, смутившись. — Просто интересно, что у него за дела… были.       Шурик неопределённо ведёт плечами и просит Марго погасить свет. Роботизированный голос вежливо желает спокойной ночи, опускает жалюзи и погружает комнату во тьму.       — Доброй ночи, — шепчет Мальвина, коснувшись серёжиного уха поцелуем, и у Разумовского спирает дыхание от этого пожелания.       Олег первые месяцы общения неизменно желал ему именно доброй ночи. От Олега в принципе добротой веяло: начиная тем, что он без лишних размышлений вступился за Серёжу в первый же день своего пребывания в «Радуге», и заканчивая банально брошенными в жестяной стаканчик уличного музыканта монетами в одну из зимних прогулок по Петербургу, когда у них из своего была только гитара Волкова, ноутбук Серёжи и несчастная «девятка», что сейчас охранялась на подземной парковке наряду с многомиллионными автомобилями Разумовского.       И где сейчас эта его доброта? Развеяна прахом над сирийскими песками или сгнила, выжженная дотла, в них же? Летит ли она в разобранном виде домой, чтобы стать преданной земле, или уже погребена под чужими телами, покоящимися где-то в Дамаске? Разумовский не знает, но одно может сказать точно: большая часть всех самых добрых чувств Олега похоронена в его сердце. В сердце, которое научилось любить и чувствовать себя любимым лишь благодаря Волкову.       И в данную секунду это сердце заходится в тахикардии из-за одного пожелания доброй ночи и ощущающимся как удар обухом по голове воспоминаниями.       — Сладких снов, — отвечает Серёжа, зажмуриваясь, и поворачивается к Саше спиной.