Уроки любви

перезаряжай, выстрели в спину за то, что я любил тебя лишь наполовину, сожги меня, пока я сплю в пустой квартире. когда в твоих глазах огонь, ты настолько красив.       Шурик уже перестаёт понимать, сходит с ума он, Разумовский или они оба: Серёжу порой переклинивает, и он лезет в контейнер за жёлтыми линзами, эпатажно одевается и ведёт себя странно, если не сказать невменяемо — уходит невесть куда, возвращаясь в пропахшей костром одежде. Саша его побаивается, но изо всех сил старается принять любым, пускай с каждой выходкой это и становится сложнее.       Птица к Шурику тоже почти привык — он с ним спит от скуки, после очередного убийства или чтобы выпустить пар, а затем, когда приходит время обниматься и всячески нежничать, отдаёт контроль Серёже, потому что его самого такое раздражает. У Разумовского же с Мальвиной ничего серьёзнее поцелуев не было — и, видимо, уже не будет.       Сложить свои провалы в памяти с непонятными событиями в виде смерти Титова или секса с Шуриком и получить на выходе возвращение Птицы оказывается не такой сложной задачей. Серёжа не намерен впутывать Шуру во всю эту грязь и тем более не может позволить Птице так мерзко им пользоваться. И это всё надлежит немедленно прекратить.       Он, помявшись немного у двери, стучится в их спальню, заходит с поникшим лицом и садится на край кровати. Серёжа совершенно не умеет заводить серьёзные разговоры, расставаться — тем более. Он и с Олегом-то рвать не хотел, просто вспылил и наговорил глупостей, о которых теперь приходится жалеть.       Мальвина пересаживается поближе к Разумовскому и привлекает его внимание лёгким толчком в плечо.       — Чего нос повесил? — он забавно улыбается, тычет Серёже пальцем в кончик носа и чешет свой собственный.       Разумовский его обхватывает двумя руками, подтаскивает к себе, тяжело вздохнув, и пробует подобрать правильные слова.       — Прости меня, — начинает он грустным шёпотом. — Ты замечательный, правда…       — Да-да, замечательный, милый, заботливый, но… — Саша пытается шутить, даже смеётся, но смех выходит расстроенным. — Я знаю, как это происходит, окей? Давай сразу к той части, что идёт после «но».       — Я тебя не люблю, — выпаливает Серёжа.       Шурик теряется от такой резкости и прямолинейности, но держится, продолжает слушать, только бесконтрольно жмётся плотнее к Разумовскому.       — Я пытался заткнуть тобой пустоту. Думал, что справлюсь, что ощущение чего-то не такого и не родного пройдёт, и ты сможешь заменить мне его, но, — Серёжа морщится от этого «но», — я, кажется, дурак каких ещё поискать надо. Предводитель дураков. Извини.       — Было даже приятно побыть твоим спасательным кругом, — Мальвина давит нервную усмешку. Промолчать о том, что он себя равноценно любимым никогда не чувствовал, видя, насколько сильно Разумовский влюблён в Олега, кажется правильным. — И мне очень неловко об этом говорить, но…       — Да завязывай ты с этими «но», они меня теперь бесят, — не сдерживается Серёжа. — Давай к сути.       — У меня некоторые проблемы с работой, — Шура выпутывается из объятий и неловко отводит глаза, сцепляя пальцы в замок. — Я смогу ненадолго остаться у тебя? Пару недель буквально, пока не найду новое жильё.       Разумовский облегчённо выдыхает.       — Больше так не пугай. Оставайся, конечно, — Серёжа растрёпывает синюю шевелюру пятернёй. — После всего, что ты для меня сделал, любая из гостевых спален — твоя.       — Обещаю долго не стеснять, — заверяет Мальвина, машинально прильнув к ладони Разумовского. — Могу взамен с готовкой помогать, чтобы ты на неё время не тратил.       — Или, что вероятнее, чтобы кухня была цела, — вспомнив, как он однажды сжёг чайник в студенческие годы, хмыкает Серёжа. — Забились.       Птица таким раскладом обозлён — в его интересах не давать окружающим знать о его существовании, сваливая все поступки на Разумовского, а Серёжа своим расставанием лишил их помощи Мальвины и с организацией убийств, и с банальным недотрахом Птицы.       Он не остановился после Титова — переключился на более серьёзных жертв. От руки Птицы погибли Гречкин, Исаева и Зильченко, и останавливаться на этом он был не намерен. Наоборот, собрался играть по-крупному, и сегодня ночью сожжение должно было произойти прямо во время развода Дворцового моста. Впервые в режиме оффлайн. Сегодня чья-то помощь была необходима как никогда.       И Шурик помог. Так, как считал нужным.       Смерть Титова удалось списать на самосожжение, но лишь благодаря тому, что все немногочисленные знакомые после возвращения Дениса из Топей стали считать его кто сектантом, кто шизофреником, кто просто крутил пальцем у виска. Когда Птица перешёл на чиновников и мажоров, сомнений в том, что их именно убили, не осталось, и горожане вместе с полицией были всерьёз озабочены появлением опасного преступника.       Птица был неуловим и невероятно жесток — транслировал свои казни через «Вместе», любовался комментариями и своими последователями. Птица завёл себе белую маску чумного доктора, за что и получил одноимённое прозвище, и последователи, которыми он обзавёлся, стали изготавливать для себя такие же, надевали их и кидались что-нибудь жечь — не имело значения, что именно, но в основном они предпочитали здания банков и правительства, а также старые машины, но лишь по той причине, что они красиво горели. Петербург пылал огнём праведного гнева.       Игорь больше не наведывался к Разумовскому с допросами, так как поиск Чумного Доктора передали Стрелкову, московскому полицейскому, но дело с мёртвой точки так и не сдвинулось. Майор Гром объективно был лучшим, однако за попыткой вмешаться в ход следствия непременно последовало бы увольнение. Поэтому Игорь молча занимался откровенно скучными и глупыми делами вроде расследования пропажи двенадцати холодильников, умудрившись всё равно заявиться к Серёже вместе со своим напарником и поинтересоваться, не известно ли ему часом что-нибудь. Птица только взглянул на высоченные автоматы с чипсами и газировкой, пофигистично пожал плечами и брякнул: «не-а, ума не приложу, кому могло понадобиться столько холодильников».       Очевидно, тому же, кто неделей позже вынес половину ювелирного магазина, отключив сигнализацию при помощи одного маленького ноутбука, и теперь восседал в своём офисе, нацепив на себя максимальное количество украденных украшений.       Птице иррационально нравилось золото, но все самые нежные чувства он всё ещё питал к тем волчьим клыкам на обычном шнурке. Он потёрся за долгие годы, но не порвался, и в дань памяти и Серёжа, и Птица носили его, снимая только в самых крайних случаях. Во время сожжения очередной жертвы кулон покоился под слоями одежды, чтобы не зацепиться им или не привлечь внимание, в ванной он оставался лежать на раковине, во время сна — на тумбочке. Олег же не снимал его даже на ночь.       Прежде переходя на более известных личностей, сейчас Птица намеревался опуститься до обыкновенного майора. Гром раздражал своей дотошностью и подозрительностью, бесил тем, что пытался обвинить Разумовского во всех смертных грехах и совершённых преступлениях, а также просто тем, что был полицейским, которые, по мнению Птицы, никогда не выполняли свою работу должным образом. Он жаждал показать, что вся эта система прогнила насквозь, раз служители закона сами пострадали от рук того, кого не смогли отыскать, несмотря на то, что это было их обязанностью. И он очень надеялся, что его попытка увенчается успехом.       Игрок чуть было не увязался следом, но Птица вовремя остановил его и сообщил, что он может остаться в башне и отдохнуть. Роман с недоверием скосил на него хмурый взгляд исподлобья, заторможенно кивнул в знак согласия и вернулся в свою спальню.       Следующей помехой стал Шурик, из ниоткуда появившийся возле дверей лифта и остановивший Птицу за руку.       — В городе какая-то чертовщина творится, — Саша втащил его обратно в офис, заглядывая в искажённое жуткой гримасой лицо. — Может, тебе лучше остаться дома?       — Нет, — отрезал Птица. — А вот тебе лучше не высовываться. Береги себя, Мальвинчик.       Шура смиренно вздохнул, разжал пальцы, выпуская из них руку, и попросил писать ему по возможности.       И сейчас, когда Птица бросает свой фиолетовый «Мерседес» возле квартиры Игоря Грома, и Шурик наблюдает за этим через включённую на телефоне Разумовского геолокацию, он наконец-то тоже складывает два и два.       — Марго, пора.       — Слушаюсь, Александр.