Уроки любви

им нужны палки, ласки, им не нужно огласки. я смотрю в эти глазки — они прекрасны, и я зову их мои золотые, золотые рыбки.       — Значит, я был твоим заданием? — уточняет Разумовский, сидя возле больничной койки Шурика с пакетом гостинцев в руках.       — Ага, — Саша усмехается, но тут же прикладывает ладонь туда, где колет в груди от малейшего напряжения, — но я должен тебе сказать, что влюбляться в тебя не входило в мои прямые обязанности.       — Прости, что поневоле втянул тебя во всё это, — Серёжа вздыхает. Шурик ободряюще дёргает его за рукав и обессилено подмигивает.       — Это моя работа. Я ж не левый парень с улицы, а такой же наёмник, как Волк. Знал, что всякое может случиться.       Появившийся в дверном проёме Олег, поправляющий белый больничный халат, вынуждает Сашу с Разумовским обернуться на звук. Лёгок на помине; Шурик слабо улыбается и показывает ему ладонь в знак приветствия.       — Что было самым тяжёлым в работе с ним?       — Прикидываться милым, — сипло смеётся Мальвина, не отнимая руки от груди. — Право, думал, ёбнусь строить из себя тонкого-звонкого.       Волков с широкой улыбкой качает головой и треплет Шурика по волосам, подойдя к нему.       — Тебе на отдых пора. Завязывай с этим, понял? Найди что-нибудь поспокойнее.       — А тебе самое время занять должность Игрока, — советует Шура.       Олег кривит губы, разводя руками — не знает, как карта ляжет.       — Посмотрим. Вдруг захочу вернуться туда, назад.       — Олег, можно тебя на минутку?       Волков и Мальвина переводят взгляд на Разумовского, который, скрестив руки на груди и топая носком правой ноги по полу, выглядит крайне недовольным. Олег кивает, и Шурик, дотянувшись до его волос, успевает подтащить Волкова к себе прежде чем тот уйдёт вслед за вышедшим в коридор Серёжей.       — Если ты своей тупой башкой посмеешь ещё раз хотя бы подумать о том, чтобы свалить отсюда, я лично организую дорогу до твоей грёбаной Сирии и помогу Разуму сжечь тебя к хуям собачьим. Доходчиво изъясняюсь?       Олег вскидывает бровь.       — Я не шучу, Волк. Я ради него под пулю кинулся не столько потому что тоже его люблю, сколько…       — «Тоже»?       — А ты уже нет?       Олег отводит взгляд, убрав руку Шуры со своего затылка, и выпрямляется, оборачиваясь на дверь.       — Не твоё дело.       Цокнув языком, Мальвина с кряхтением поворачивается на бок и закрывает глаза. Бесшумно закрывается дверь палаты.       Серёжа в коридоре нервно ходит туда-сюда, не вынимая рук из карманов, нетерпеливо поглядывает на большие круглые часы на стене и то и дело вздыхает, пока к нему не подходит Волков. Разумовский смотрит на него выжидающе, взад-вперёд гоняет одни и те же мысли по голове, но Олег прерывает его думы коротким вопросом:       — Чего?       — Второй раз я тебя туда не пущу, — обещает Серёжа и наконец встаёт на месте.       — И что ты сделаешь? — фыркнув, спрашивает Волков. — Попросишь меня остаться?       — С тобой полечу, — рявкает Разумовский, и Олег отшатывается назад. — В Сирию, в Ирак, да куда угодно — плевать. Не веришь?       — И «Вместе» оставишь? — с ехидной ухмылкой, надеясь переиграть Серёжу, спрашивает Волков.       Без единой заминки Разумовский отвечает:       — И «Вместе» оставлю.       Волков мысленно даёт себе обещание. Обещание если не точно остаться, то хотя бы рассмотреть этот вариант ещё раз.       Несмотря на то, что у Олега в башне есть собственная спальня по соседству с серёжиной, он предпочитает коротать время на кухне или в офисе. Олег читает там книги, проводит телефонные рабочие разговоры, без интереса листает новостную ленту, а в спальню уходит только для того, чтобы поспать. Он поздно ложится и рано встаёт, постоянно чем-то занят, но практически не общается с Разумовским, не заходя дальше своих обязанностей, в которые сейчас не входит практически ничего — Волков озабочен только тем, чтобы не дать Грому засадить Серёжу в тюрьму, что, с учётом количества убитых, вряд ли получится.       В один из поздних вечеров, когда Олег занят чтением, сидя на диване в офисе, из лифта вытанцовывает Птица. Он лёгким движением забирает книгу, мельком взглянув на обложку — «Цветы для Элджернона» — и спрятав её в бездонный карман халата, а сам садится рядом.       — Серый, всё нормально? — с претензией говорит Волков, провожая книжку взглядом.       — Это не Серёжа, — мурлычет Птица и не без изящества тянет Олегу руку. — Иннокентий.       Волков смеряет его грозным взглядом, с осторожностью жмёт руку и всматривается в яркую желтизну глаз.       — Что расскажешь о себе?       — О себе мне рассказывать нечего, — лукавит Птица, закинув ногу на ногу. — Серёжа предпочёл бы сказать, что я всего лишь его субличность, но мне такое не нравится. Тем более, что теперь у меня полный доступ к его телу, и я могу напрямую контактировать с людьми и делать всякие дела. Здорово, правда?       — Значит, ты сжёг тех четверых, — утверждает Волков, на что Птица активно кивает, закатывая глаза от удовольствия. — Зачем?       — Потому что они заслужили, конечно же! Я бы и тебя, Каштанка, сжёг, если бы ты нам так не нравился.       — На взаимность можешь не рассчитывать, — предупреждает Олег, потянувшись за книгой в карман, но Птица перехватывает его руку, а сил у него, надо признать, оказывается на порядок больше, чем у Серёжи.       Птица ловит и вторую руку Волкова, фиксирует их у него над головой и нагло седлает его бёдра, прижимаясь губами к губам. Олег отворачивается, подставляя ему щёку.       — И трахаться с тобой я тоже не собираюсь, — Волков резко расставляет руки в стороны, роняя Птицу грудью на себя, заводит ладони за его спину и валит его на диван.       Птица смотрит с восхищением, не в силах оторвать взгляд, как на самый дорогой бриллиант, самую яркую драгоценность — Олег в его глазах именно такой. Птице нравится выводить его на эмоции, видеть Волкова живым, настоящим, и чёрта с два ему нужна взаимность, пускай Олег ненавидит его — главное, что он делает это всем сердцем. Птице начхать на взаимность — ему важна искренность.       И Олег искренне, с двухсотпроцентной честностью его презирает.       К Серёже у Волкова всё ещё есть некоторые нежные чувства. Не любовь, не привязанность, а только что-то неординарное и непонятное. По привычке всё ещё хочется его оберегать, но подступаться ближе как-то боязно. Хочется быть рядом, но изредка и ненадолго. Если Разумовский его до сих пор любит, сердцем никогда и не изменяя Олегу, то сам Олег пару недель подержал в голове слова о том, что его здесь больше не ждут, принял это и кое-как смирился. Было тяжело, не хотелось верить, но испытывать что-либо к тому, кто сказал такое, пусть и был на эмоциях, хотелось ещё меньше. И вдалеке от Разумовского не любить его было не так уж трудно.       Но это мальвинино «тоже» в сочетании с «люблю» царапает сердце и берёт лёгкие в тиски: кто-то — не Олег — Серёжу любит. Кто-то — не Олег — обнимает его со спины перед сном, приносит ему завтрак в постель — их постель — и целует его бледные скулы точно так же, как когда-то Волков. Это ранит, это больно и по-детски обидно, но когда у тебя за плечами почти тридцать лет жизни и война в Сирии, подобные мысли быстро отметаются как недостойные, однако с раздражающим постоянством приходят вновь. Не хватало ещё вернуться на десяток лет назад и ощутить это приятное щемящее чувство в груди, когда любишь кого-то настолько сильно, что дурно становится. Всё. Довольно. Финита.       Серёжу к Олегу необъяснимо тянет — как в глупые шестнадцать лет, когда взгляд Волкова ускользал от его глаз, чёрный карандаш сам выводил знакомые черты лица на альбомных листах, а дурацкое сердце противно делало своё пресловутое ёк-ёк, будто бы ему заняться больше нечем было. Когда противоречивые чувства оседали в голове, в грудной клетке, внизу живота и на кончиках пальцев, и Разумовский фантастическим образом среди всех «неправильно» и «нельзя» вычленил ёмкое и чёткое «люблю».       Серёжа пытался любить других: Шурика, Марго, Петербург. И любил. По-своему, по-разному. Мальвину — с теплотой и нежностью, но с ощущением подвоха. Марго — с заботой и бережностью, но как птицу. Петербург — сильно, страстно, но с ненавистью к его хмурости и серости. И только с Олегом было непередаваемо уютно, комфортно и спокойно. Только Олег был способен заменить всех.       И тот, кто был всем, стал никем.       Серёжа помнит, как Волков в шутку бросил ему: «должен будешь», и Разумовский, похоже, тогда задолжал ему своё сердце, а то и всего себя.       Но у штурвала сейчас не Разумовский.       Сердце у Птицы колотится, толкаясь Волкову в рёбра, его пальцы разжимаются, отпуская руки Олега, но оба не сдвигаются ни на йоту. У Птицы серёжино тело, серёжино сердце и где-то за золотом линз и шакальим оскалом серёжин взгляд и серёжина улыбка. Олег не простит себя, если отстранится сейчас же, но также не простит себя, если продолжит лежать на Птице, когда тот позволяет ему встать и уйти.       — Твой синеволосый приятель не соизволил сказать тебе, что случайно запал на свою цель и начал с ней встречаться? Какая досада. Как себя чувствуешь, волчонок?       Волков клацает зубами возле его уха.       — Я понятия не имею, кто ты, Кеша, такой и откуда взялся, но готовься собирать шмотки и проваливать.

***

      — Добрый день, Сергей. Меня зовут Вениамин Самуилович Рубинштейн, и я буду вашим лечащим врачом.