Уроки любви

я в глазах твоих видел снег в океане, этим снегом с тобой никогда мы не станем, и пускай все растает, ведь между мечтами мы теряем любовь, как снег в океане. я в глазах твоих видел снег в океане, мы чужие с тобой и другими не станем, так пускай всё растает, течёт между пальцев, я тебя отпускаю — и не возвращайся.       Сеансы с Рубинштейном не приносят никакого облегчения, полиция всё сильнее наседает в ожидании оглашения решения о вменяемости Разумовского, Олег всё ещё холоден и держится на отдалении, а Шурик хандрит из-за невозможности вернуться к наёмнической деятельности ввиду проблем со здоровьем — ранение от Грома не прошло бесследно. Серёжа психует из-за всего и сразу, от нервов порой видит Птицу в зеркалах, отчего кидается разбивать их. Он молчит об этом на приёмах у психиатра, а меняющий бинты на его руках Волков молчит о том, что всё выглядит как-то безрадостно, безысходно и бесперспективно.       С Вениамином Олег ни разу не виделся, посчитав визиты к психиатру занятием чересчур интимным для того, чтобы вторгаться в них даже малейшим образом, поэтому просто привозил Серёжу, ждал в машине до конца сеанса, а затем вёз домой, не проронив ни слова. Олег пытался судить о результатах лечения по динамике, которая была скорее отрицательной — Птица появлялся всё так же часто, и ни в его поведении, ни в поведении Разумовского ничего ровным счётом не менялось, кроме извечных драк с любыми отражающими поверхностями. Было принято решение госпитализировать его, на что Волков и Серёжа, помявшись, согласились.       Поездка до дома и совместное собирание вещей вышли какими-то скомканными, прошли в полной тишине, хотя обоим определённо было что сказать. Олег не решался высказаться, что его терзают сомнения по поводу компетенции Рубинштейна, потому что не хотел пугать Разумовского. Серёжа не говорил, что ему жутко страшно, потому что не хотел давить на жалость.       — Ты мог попросить водителя отвезти меня, — тихо произносит Разумовский, когда автомобиль останавливается на парковке возле больницы. — Не обязательно было напрягаться и садиться за руль самому.       — Я захотел, — так же тихо отвечает ему Олег. Серёжа вздыхает, теребя в руках ремень спортивной сумки с немногочисленными вещами.       — Я теперь вроде как оправдан. Необходимости решать вопросы с Громом больше нет. Можешь вернуть Романа на должность моего телохранителя и, — Разумовский поджимает губы, — уезжать куда ты там хотел.       — Игрок отстранён от своих обязанностей.       Серёжа вопросительно склоняет голову к плечу и выгибает бровь, округляя глаза.       — Хороший телохранитель не позволил бы Мальвине схватить пулю в попытках тебя защитить.       — Я сам приказал ему оставаться дома, — напирает Разумовский. — Или, если быть точнее, Птица приказал.       — А я приказал ему защищать тебя ценой своей жизни, а не просиживать задницу в башне, — Волков выуживает из нагрудного кармана пиджака сигарету из пачки и чиркает пальцем по зажигалке, прикуривая, после чего продолжает: — Но почти месяц в больнице провалялся не он, а тот, кого я просто попросил приглядеть, чтобы у тебя всё было в порядке.       Серёжа вздыхает и демонстративно разгоняет руками сигаретный дым, открыв окно со своей стороны.       — Что будет с Шуриком? Он, кажется, боится остаться без дела из-за своей травмы.       — Можешь нанять его, если хочешь, — Олег жмёт плечами, открывает своё окно и выдыхает дым на улицу. — Мальвина и без должности ради тебя геройствует, а так хоть при зарплате будет.       Разумовский согласно кивает, полностью поддерживая предложение Волкова, и с грустной улыбкой подпирает рукой щёку, облокотившись на дверь.       — Тогда ты заслужил должность начальника службы безопасности во «Вместе», — он концентрируется на реакции Олега, который увлечённо пускает кольца дыма, но, услышав слова Серёжи, застывает с сигаретой на полпути к губам. Разумовский довольно ухмыляется. — Привези мне документы на подпись, когда разрешат посещения, окей?       — Окей.       Салон машины снова окутывает неловкое молчание, в котором слышно лишь отдалённое шуршание шин по асфальту, чириканье воробьёв на ветках деревьев и почти бесшумные затяжки Волкова. Всё вокруг раздражающе натянутое, нереалистичное, едва ли не из картонных декораций сплетённое: и Серёжа, ведущий себя так, словно он не отправляется на неопределённое время в психбольницу, и Олег, делающий вид, что всё в полном порядке, и этот грёбаный фиолетовый «Мерседес», который Разумовский в автосалоне выбирал по тупому принципу «чтобы было удобно трахаться на задних сиденьях, пожалуйста», но так и не испытал в деле. Серёже с его манерой вождения доверять что-то серьёзнее самоката опасно, он это и сам всегда знал, поэтому машину купил для Олега, чтобы тот вернулся со службы и пересел со старой «девятки» сразу на роскошную немецкую тачку. А потом на всякий случай приобрёл ещё одну — менее эпатажного цвета, понадёжнее и попросторнее, потому что Волков имел неосторожность высмеять серёжин выбор, за что поплатился синяком в цвет машины от укуса за плечо.       С характерным звуком закрываются окна, скуренная до фильтра сигарета отправляется в полупустую пачку в нагрудном кармане, и Олег садится полубоком к Разумовскому. Не любить Серёжу на расстоянии было до глупого легко, но встреча после долгой разлуки и возобновившееся общение — пусть и скудное — с каждой минутой приближало Волкова к той пропасти, в которую он рухнул, когда Серёжа его поцеловал. Олег уже, по правде говоря, вовсю летел вниз, умудряясь хвататься за выступающие камни и подтягиваться выше, но падение было неизбежным — оставалось дождаться, когда он наконец приземлится.       Как и долгие годы назад, на этот раз у Волкова всё начинается со стадии отрицания, мыслей о том, что это всё бред, ему это не нужно, ничем хорошим это не закончится, и всё окажется пустой тратой сил и времени. Возможно, он прав, возможно, имеет смысл уйти самому или отпустить Разумовского, не мучая никого, но даже сейчас, всего лишь привезя Серёжу на лечение, с которого он в скором времени вернётся, Олег не выходит из машины, не открывает пассажирскую дверь и не вызывается проводить Разумовского до ворот. Олег сидит, рассматривает усталое осунувшееся лицо напротив себя и не может так просто его отпустить. Олег хочет порывисто обнять его, прижать к себе и пообещать, что всё будет хорошо, а данные обещания он всегда держит. Олег хочет, чтобы всё как раньше — сдвинутые кровати в общаге, завтраки с привкусом холодильника и ночные походы в кино на последние ряды, чтобы первую половину фильма целоваться, а вторую пытаться вникнуть в сюжет. Олег хочет серёжины руки у себя в волосах и свои губы на его щеке, но категорически не хочет, чтобы кому-то из них снова было больно.       Но любовь зла, любовь не даёт гарантий и не возвращает нервных клеток.       Серёжа смотрит на Волкова, загипнотизированный взглядом глаза в глаза, нервно сглатывает и неуверенно говорит:       — Пора, наверное.       — Да, пора, — вторит Олег.       Оба остаются на своих местах.       — Почему ты… — Разумовский закусывает губу, подбирая нужные слова. — Почему ты всегда возвращаешься?       — Потому что пообещал себе оберегать тебя.       — Мне такое не подходит, — неожиданно смело выплёвывает Серёжа, вздёргивая подбородок. — Ты уходишь, никогда со мной не советуясь, не даёшь никакой точной информации о своём возвращении, и я никогда не знаю, есть ли у нас шансы на совместное будущее. Это не похоже на бережное отношение.       — О каком совместном будущем ты говоришь, если мы расстались? — с претензией уточняет Волков. — Я ушёл, потому что думал, что так будет лучше.       Разумовский было замахивается для пощёчины, но Олег вовремя успевает поймать оба его запястья, перекладывает их в одну руку, сцепив крепкой хваткой пальцев, и осторожно гладит по предплечьям. Серёжа обессиленно падает ему на грудь, не сумев побороть в себе желание вытребовать хотя бы немного ласки напоследок.       — Либо уходи с концами и не смей больше напоминать о себе, либо вернись и больше никогда не оставляй меня, — просит Разумовский, закрывая глаза и тычась лбом в плечо Волкова. — Я обещал ждать сколько потребуется, но, прошу тебя, не вынуждай меня ждать вечность.       Олег делает два глубоких вдоха.       — Хорошо. А теперь пойдём. Тебе пора.       Серёже бы завыть сейчас от досады, да он и без того не в самом выгодном положении, а вести себя так возле психиатрической лечебницы, в которую его кладут, это отличающаяся особой степенью поганости идея. Нельзя быть слишком грустным, нельзя быть чересчур весёлым, нельзя быть привлекающим внимание и в принципе каким-то не таким, чтобы не вызвать подозрений. Разумовский, сам по себе импульсивный, тревожный и эмоциональный, уверен, что у него никаких шансов на быструю выписку — найдут к чему придраться, чтобы посадить на ещё какие-нибудь препараты.       Или, может быть, просто не стоило минувшей ночью присоединяться к просмотру «Пролетая над гнездом кукушки», который Олег, как ярый фанат Джека Николсона, активно нахваливал Шурику за ужином.       Серёжа смиренно кивает, стыдливо поднимается с груди Волкова, берёт в руки сумку и выходит из машины, торопясь как можно скорее оказаться у входа. Олег без труда успевает не только поравняться с ним, но и вырваться вперёд, чтобы открыть Разумовскому калитку, а впоследствии и дверь, и распрощаться на регистратуре.       Они крепко обнимаются, спрятавшись за одной из квадратных колонн, где Серёжа то и дело по новой вцепляется в одежду Волкова, словно карабкающийся вверх котёнок, а Олег только сдержанно гладит его по спине и один-единственный раз шепчет, что всё будет в порядке. Разумовский поднимает на него глаза: взгляд Олега переполнен уверенностью.       — Обещаешь?       Волков болезненно зажмуривается, но по итогу отвечает:       — Обещаю.       По крайней мере они сделают для этого всё от них зависящее.       Вечером Разумовский усаживается напротив телевизора в общей комнате, как когда-то в детдоме, с разницей только в том, что контингент уже на порядок взрослее, а место куда более гнетущее, нежели «Радуга». Олег же падает на диван рядом с Шуриком, как когда-то в общежитии, но рядом уже не Серёжа, а условия проживания в тысячу раз лучше, но от этого не радостнее. Волков смотрит стеклянными глазами в экран, погружённый в какие-то свои мысли, пока Мальвина не толкает его в плечо.       — Выглядишь так себе, — подмечает Саша, и Олег отмахивается, предвосхищая последующий вопрос. — За Разума переживаешь?       — Зато ты чересчур спокойный для кого-то, кто с ним встречается, — огрызается Волков.       — Пф-ф-ф. Выключи ревнивца и расслабь очко, ок? — Шура забирается на диван с ногами и поджимает их под себя. — Он меня бросил. Именно он, не Птица. И, если ты хочешь знать, не было похоже, чтобы он любил меня хотя бы вполовину той силы, с которой любил тебя. Поэтому не выёбывайся и смотри фильм молча.       Олег подтягивает к себе плед и закутывается в него, отчего-то непривычно замерзая, несмотря на тёплые полы и отрегулированные батареи. Шурик тоже ёжится от холода.       — Прости, — Волков отрешённо смотрит на него, задумчиво грызя губы.       — Не передо мной извиняться надо. Давай начистоту: зачем ты ушёл, Волк?       — Пока он семимильными шагами шёл к званию успешного программиста и вовсю фрилансил, я только и мог, что таксовать. Потом, когда Серому понадобился телохранитель, так и вовсе почувствовал себя содержанкой — работать на своего парня, какой позор, — Олег даже морщится, активно жестикулируя и едва не снося ладонью лежащий на подлокотнике пульт. — Вот и хотел найти что-то настолько же достойное.       — И очень достойно перемалывал людей в Сирии, — Мальвина вжимается в спинку дивана, когда Волков резким движением придвигается и толкает его лоб своим, но на губах Шуры расцветает гаденькая ухмылка. — Как нога, боец?       — Никогда больше не затрагивай эту тему в моём присутствии, — рычит Олег Шурику в лицо, чувствуя, как тот в ответ начинает толкать его лбом.       — У тебя в башке насрано, — медленно произносит Саша. — Сколько тебя знаю, насколько ты хороший наёмник, настолько же ты тупой придурок, который никак не может в себе разобраться.       — А ты давно в семейные психологи заделался? Не припомню у тебя диплома в области психологии.       — Ещё раз для больных и убогих: он тебя любит. Ты его, как бы ты сам это ни отрицал, тоже. Если я вам чем-то мешаю — свалю завтра же.       — Вообще-то мы решили нанять тебя телохранителем, — опомнившись, извещает Шурика Волков, возвращаясь на прежнее место. — А с тем, кто кого лю…       — «Мы»? — с хитрой улыбкой переспрашивает Мальвина и внаглую закидывает ноги на колени Олега. — Что и требовалось доказать, Волк. Ты как успокоишься, обдумай всё услышанное ещё раз, ага? Полезно иногда бывает воспользоваться мозгами прежде чем гавкать на своих друзей.       Волков хмыкает, скидывая ноги Шурика со своих, спрыгивает с дивана, оставив на нём плед, и удаляется из гостиной, минутой позже хлопая дверью своей спальни.