Уроки любви

солнце моё, молча лечи волчий недуг, в ножны мечи. сотни причин разом потерять рассудок, так будь не в этих суммах, порчу сведут лучи. я устал от всех этих обычных бесконечных войн. стань моей причиной, по которой я вернусь домой.       — Подъём.       Олег окатывает ледяной водой из бутылки сидящего перед ним солидного мужчину средних лет. Тот отплёвывается, хватает ртом воздух, вытирает лицо рукавом пиджака, сняв очки, и с возмущением смотрит на Волкова. На стол с громким хлопком опускается пыльная папка с медицинской картой Разумовского внутри.       — Я хочу, чтобы ты рассказал мне всё, — Олег закидывает руку на спинку кресла, положив возле себя пистолет. — Всё о том, как ты «лечил» моего друга.       Поросячьи глазки избегают пристального взгляда; Волков ударяет кулаком по крепкому столу из цельной древесины так, что по ощущениям сотрясается даже воздух.       — Я не шучу. Ты меня утомил, и я пущу тебе пулю в лоб, если ты не начнёшь говорить в ближайшую минуту. Мне насрать, как действует то дерьмо, которым ты его пичкал, скажи мне две вещи: что ты с ним сделал и как избавиться от этого придурка в его голове. Время пошло.       — Сначала я посадил его на транквилизаторы, — стараясь держать лицо, отвечает Рубинштейн. — Затем мне стало интересно изучить его субличность, и я решил испробовать экспериментальное лекарство, которое, как я и ожидал, спровоцировало более частое её появление.       Олег с размаху бьёт психиатра пистолетом по лицу, оставляя ссадину под левым глазом.       — Твоя задача — лечить его. Не экспериментировать над ним, не проверять свои грёбаные колёса и не гадать, что из этого может получиться. Теперь ты либо сотрудничаешь с нами и делаешь всё, чтобы поставить его крышу на место, либо лишаешься своей. В несколько ином смысле. Смекаешь?       Тонкая полоска губ кривится в нежелании соглашаться с условиями Волкова, но лёгкий кивок головы осведомляет о том, что Рубинштейн всё же принимает их.       — Свободен, — пихнув оружие в кобуру, Олег встаёт из-за стола и открывает дверь, за которой толпятся наёмники. — И без глупостей по части терапии, ясно?       — До свидания.       Серёжа возобновляет свои сеансы с психотерапевтом, ведёт какие-то дневники, принимает анксиолитики и в целом ведёт себя достаточно спокойно. Птица появляется в основном по ночам, но Волков теперь дежурит возле постели Разумовского и не позволяет ему потянуться к линзам, убеждая вернуться в кровать, выпить воды и лечь спать. Птица пытается сопротивляться, ругается, размахивает руками, но Олег терпеливо кутает его в одеяло как непослушного ребёнка и возвращает на подушки. Волков собирает всю волю в кулак, игнорирует бушующее желание утихомирить изводящего его Птицу крепкой затрещиной и, переступая через себя, гладит его по голове. Тот непонимающе хмурит брови, сверлит Олега серьёзным взглядом, но по истечении некоторого времени засыпает, в полудрёме даже подставляясь под руку Волкова.       Делая всё, чтобы привести в порядок Разумовского, Олег абсолютно забывает про себя: не спит сперва из-за возни с Птицей, а затем, под утро, и из-за участившихся от нервотрёпки кошмаров. Вскочив в очередной раз с постели, он сдерживается от того, чтобы начать крушить всё вокруг, по одной-единственной причине — в соседней комнате спит Серёжа, а его будить категорически запрещено. Поэтому Волков кругами ходит по спальне, залпом выпивает всю оставленную на утро воду и идёт на кухню за новой. Шурик ночами обычно спит, но порой случается и так, что сериалы и сидение за ноутбуком по рабочим делам затягивают, и тогда он успевает поймать руку Олега, вместо воды тянущуюся к чему покрепче, отрицательно покачать головой, пережить небольшую ставшую нормой драку и отправить Волкова спать.       У Олега проблемы со сном, гневом и алкоголем, но вместо всего этого он решает озаботиться проблемами Серёжи.       Птица только-только провалился в сон, и Волков наконец может аккуратно отнять руку от его головы, отпить согревшуюся газировку, оставленную на прикроватной тумбочке, и потереть глаза пальцами. Олег встаёт медленно — чтобы не разбудить, да и боль по всему телу от долгого сидения в одном положении о себе напоминает. Он выпрямляется, выгибается в спине, прохрустев встающими на место позвонками, вздыхает и выходит из спальни. По пути в ванную ему попадается заспанный Шурик.       — Опять к нему потом собираешься? — интересуется Мальвина, заглянув к умывающемуся Волкову, когда слышит шум воды в раковине.       Олег с осуждением смотрит на него, словно Саша отдёрнул шторку и влез к нему в душ, чтобы задать вопрос, а не отвлёк от попыток взбодриться. Быстро кивает и тянется пальцами к дверной ручке, чтобы закрыться, но Шура заходит и закрывает дверь сам.       — Я послежу за ним. Ложись спать, — он прислоняется плечом к стене, недовольно поглядывая на своё сонное отражение в зеркале.       — Всё в порядке, — отнекивается Волков.       — Недосып ещё ни на кого положительным образом не влиял. Правда, Волк, ложись, я же справлялся тут как-то, пока тебя не было.       Олег выключает воду в раковине и, не вытираясь, встряхивает головой.       — Хорошо справлялся, не спорю, — он рукой зачёсывает намоченные при умывании волосы назад, — но продолжать напрягать тебя не собираюсь.       — Слушай, не беси, а, — Мальвина преграждает выход из ванной, встав в дверном проёме. — Тебе бы самому тоже не мешало голову пролечить. Совсем крыша протекает.       Шура рукой нащупывает дверную ручку позади себя, опускает её и толкает дверь, делая спиной вперёд шаг в коридор, откуда, впорхнув в ванную комнату и начав недовольно каркать, появляется Марго, садится Волкову на голову и клюёт его в макушку в привычном способе выражения недовольства.       — Вон, смотри, тебе даже птица уже говорит, что ты мудак, — подмечает Саша.       — Спокойной ночи, — язвительно желает Олег, потеснив Мальвину при выходе из ванной.       Шурик дожидается, когда фигура Волкова окончательно исчезнет в тёмном коридоре, и обессиленно пинает розовый пластиковый таз под раковиной.       Олег пересаживает Марго с головы на руку, а с руки — на изголовье, прежде чем завалиться на кровать в своей спальне, как попало накрыться одеялом и провалиться в сон почти сразу же. Он спит тревожно, беспокойно, дёргаясь и протестующе мыча, чем мешает дремать устроившейся рядом с ним вороне и вынуждает её вылететь из комнаты. Вблизи Олега со скрипом опускается ручка и приоткрывается дверь.       Чужие шаги в спальне тихие-тихие, осторожные, будто кто-то по скрипучему полу крадётся. Лёгкое тело мягко опускается на кровать, садясь спиной к Волкову, и не проходит и двух секунд, как возле горла материализуется идеально наточенное лезвие ножа. Старый, но проверенный боевой товарищ — Олег с ним всю Сирию прошёл, а теперь хранил под матрасом. Так, на всякий случай. Спалось спокойнее.       — Это я.       Перебинтованная рука обхватывает лезвие, другая ладонь ложится на стискивающие рукоять пальцы, трогая их поглаживающими движениями. Волков спит ещё, а эта выходка — не более чем армейские рефлексы. Серёжа отчего-то не боится вовсе, пытается обернуться, посмеиваясь, на что Олег сильнее прижимает нож к придерживающим лезвие пальцам Разумовского.       — Ну же, Волче.       И от этого давно позабытого «Волче» рассыпаются и превращаются в труху кошмары, выкидывая Олега в реальность, где он давит ножом на бинты на серёжиных пальцах. Он промаргивается, резко разжимает пальцы, отползая назад на кровати, и хватается за голову от осознания, что могло произойти. Разумовский спокоен как никогда — откладывает оружие на тумбочку подальше от Волкова, разворачивается, садясь к нему лицом, и всматривается в до смерти перепуганное лицо.       — У тебя кошмары? — Серёжа усаживается в позу лотоса, накрывая озябшие ноги одеялом. — Почему раньше не говорил?       Олег молчит, переваривая произошедшее, понимая, что чуть не обеспечил им обоим кошмар наяву, и разглядывает сидящего напротив Разумовского, не видя у того ни капли страха на лице. Ничего не изменилось за долгие годы — как и тогда, в школьном спортзале, ни один серёжин мускул не дрогнет, как бы Волков ни пытался его напугать. Тело помнит, тело верит: Олег не тронет. Олег не сделает плохо и больно.       Но это о теле, о глупом. О том, что Олег прекрасно умеет делать больно и плохо, помнит разум. Но сейчас и это не важно.       — Я останусь с тобой сегодня, — утверждает Серёжа, отодвигаясь на край кровати и явно намереваясь покинуть её. — Сейчас, схожу только за…       — Не надо, — протест Волкова встречается вопросительным взглядом. — Не уходи.       Разумовский растерянно замирает со свешенными с кровати ногами, и Олег кивает ему на соседнюю подушку, предлагая лечь. Он придвигается ровно настолько, чтобы одеяла хватало обоим, но не приходилось лежать слишком близко, и закрывает глаза.       — Олег.       — М?       Серёжа цокает языком про себя — настолько же хотел, чтобы Волков его услышал, насколько же пожелал бы стать проигнорированным.       — Можно я тебя обниму? — и добавляет, чтобы не вызвать странных мыслей: — Это вроде должно помочь.       Олег приоткрывает один глаз, наблюдая, как Разумовский моментально тушуется под его взглядом.       — С каких пор ты спрашиваешь?       — С тех самых, — ворчит Серёжа.       Волков молча двигается вплотную, пропихивает одну руку под Разумовского, сцепляет её в замок со второй, лежащей поверх его плеча, и чувствует, как серёжины ладони неуверенно ложатся на его спину.       Олег уверен: это ничего не значит. Услуга за услугу, когда они всего-навсего помогают друг другу уснуть, Волков — поглаживанием разбушевавшегося Птицы по голове, Разумовский — своими осторожными объятиями. Серёжа тоже уверен, что всё максимум по-дружески, несерьёзно и незначимо для обоих. Но очень хочется это исправить.       — А поцеловать себя не дашь? — отваживается спросить Разумовский, глядя на Олега в упор.       — Не дам.        Ожидаемо, но Серёжа зачем-то спрашивает:       — Почему?       — Сам тебя поцелую, — внезапно отвечает Волков. — Дашь?       Серёжа громко сглатывает.       — Дам.       Разумовский задыхается сильнее, чем с ножом у самого горла, но сейчас всему виной губы Олега, целующие его в уголок губ, и руки, блуждающие по его спине сквозь ткань домашней футболки. Серёжа боится, что наутро окажется, что и этот поцелуй был чем-то неважным, но обсуждать это сейчас он не станет — слишком сильно ему не хватало Волкова и чересчур хорошо ему сейчас, когда Олег, отвлёкшись на быстрый чмок в подбородок, возвращается к серёжиным губам, зацеловывая их, покусывая настолько осторожно и бережно, что Серёжа чувствует, как у Олега дрожит челюсть в боязни сделать больно.       Разумовский закидывает на Волкова бедро, греет замёрзшие пятки о горячие ноги Олега, резко разрывает поцелуй, чтобы неразборчиво пробормотать:       — Язык, — быстро бросает Серёжа. — Можно?       В немом ответе Волков сплетает их с Разумовским языки, и этого всё ещё мало, Серёже хочется бесстыдно потереться об Олега, дорвавшись, но это будет пошло и неправильно, это будет перебор, и только по этой причине после нескольких минут влажных поцелуев, когда под одеялом становится совсем жарко, пульс подскакивает до ста восьмидесяти ударов в минуту, а самый низ живота призывно болезненно тянет, Разумовский через силу отстраняется. Он прижимается к Олегу, вытирает вспотевший лоб о его плечо, гладит его ладонью по затылку и шее, наряду с нежностью и возбуждением чувствуя непередаваемую тоску.       — Я скучал, — тихо шепчет Серёжа, будто бы больше для самого себя, нежели для Волкова.       — Тебе не придётся ждать вечность, — невпопад отвечает Олег, и Разумовский выдерживает долгую паузу в ожидании объяснений.       — О чём ты?       — Я тебя не оставлю.       Ослабший спросонья и от действия препаратов Серёжа тратит все силы на то, чтобы обнять Волкова так сильно, как он только сможет.       — Спасибо.