Уроки любви

научи меня быть счастливым, вереницей долгих ночей раствориться в твоей паутине и любить ещё сильней.       Зимний ветер щекочет пятки, холодком пробегается вверх по ногам и наконец заползает под футболку, хватая за рёбра своими ледяными лапищами. Разумовский с трудом открывает глаза, похлопывая ладонью по чему-то непонятно мягкому и тёплому в своих объятиях, и с горечью обнаруживает, что минимум последние полчаса он обнимал одеяло вместо того, чтобы укрываться им. А засыпал в обнимку с Олегом, это он точно помнит — уткнулся лбом ему в грудь и уснул, не продержавшись и десяти минут, под размеренное сопение Волкова.       От Олега ничего рядом нет — ни кулона на тумбочке, ни тапочек у кровати. Даже простынь и подушки будто примяты только там, где лежал Разумовский. Приснилось? Таблетки повлияли? Птица подшутил? До смешного обидно становится — нельзя же было так легко взять и повестись на то, что Олег сам его поцелует после такого холодного поведения. Очевидно, сон. Интересно, что ещё из имевшихся у Серёжи воспоминаний на самом деле всего лишь приятные сны. Может, и успех «Вместе» ему просто приснился?       Урчащий желудок напоминает, что надо поесть. Хотя бы выпить воды для начала, потом рассмотреть содержимое холодильника, а в конечном итоге, наверное, вновь ограничиться чашкой зелёного чая без сахара и максимум каким-нибудь шоколадным батончиком с карамелью — есть после него хочется очень и очень нескоро. Серёжа осматривает комнату на предмет какой-нибудь тёплой одежды, находит на стуле толстовку Волкова, но не наглеет и оставляет её висеть на спинке. Впрочем, не так уж и холодно. Переживёт.       Квадратные часы на стене кухни отображают почти полдень. Олег сидит за столом в одних домашних спортивных штанах серого цвета, мокрые явно после душа волосы взъерошены, двумя руками он держит пиалу с напитком нежного карамельного цвета. Разумовский невольно умиляется — к нему домой словно растрёпанный волчонок заглянул.       — Что пьёшь? — скрестив руки на груди, чтобы согреться, спрашивает Серёжа.       — Чай по-татарски, — Олег кивает на пустую пиалу и небольшую кастрюльку возле себя. — Тебе налить?       Разумовский, честно говоря, понятия не имеет, что там у Волкова за чай по-татарски и не прикалывается ли он, но пар от кастрюли идёт очень привлекательный, чётко дающий понять, что этим напитком можно будет согреться. В самый раз для морозного утра.       — И чем он отличается от обычного?       — Кипятишь в разных кастрюлях молоко и воду, когда всё закипает, чай — в воду, молоко — туда же. Варишь, солишь, добавляешь сливочное масло — вуаля, вы прекрасны.       Олег замечает, что с каждым дополнительным ингредиентом брови на лице Серёжи ползут всё выше. Разумовский вообще чай признавал только самый обычный, из пакетика, а тут тебе и две кастрюли, и варить, и добавлять странные продукты надо. От таких гастрономических извращений его едва инфаркт не хватает.       — То есть, ты сейчас пьёшь жирный солёный чай напополам с молоком, — на всякий случай уточняет Серёжа, убеждаясь, не послышалось ли ему.       — Вроде как.       Разумовский приближается лицом к пиале, шумно втягивает воздух ноздрями. Пахнет скорее молоком и сливочным маслом, нежели чаем. Но вкусно.       — Поверить не могу, что ты столько лет скрывал от меня любовь к такой гадости, — Серёжа с презрением накрывает кастрюлю лежащей возле Волкова крышкой. — Ни в жизнь бы не начал с тобой общаться, если бы знал, что ты настолько больной ублюдок.       Олег смеётся. Лёд между ними вроде бы немного растаял, и разговоры уже не были такими неловкими, как когда Разумовский отправлялся на лечение — сейчас они даже позволяют себе безобидные шутки и дружеские подколы. Серёжа нарадоваться не может — боялся до этого, что Волков его никогда не простит, и они не смогут вернуть общение хотя бы на тот уровень, на котором оно было в первые несколько месяцев после их знакомства. Олег тоже облегчённо выдохнул, когда былая неловкость наконец пропала — самому, по правде говоря, боязно было, что лёд никогда не тронется.       Тронулся. Раскололся на островки поменьше, чтобы таять было легче, и водой потёк подобно мартовским ручьям по грязному асфальту.       Серёжа смотрит на Волкова, и в голове вновь всплывает тот поцелуй, одновременно кажущийся и до невозможности правдоподобным, и настолько нереалистичным, насколько это возможно. Разумовский смятенно отводит взгляд.       — Ты чего?       — Пустяки, — отмахивается Серёжа, уходя от разговора к холодильнику. — Побочки от таблеток.       — Что-то серьёзное? — Волков сгибает ногу в колене и ставит стопу на стул, отодвинувшись поближе к спинке.       Серёжа насвистывает какую-то мелодию, пока изучает содержимое полок, одной рукой придерживая дверцу. Олег упрямо окликает его — приходится захлопнуть холодильник и прислониться к нему спиной, развернувшись.       — Ничего серьёзного, — убеждает Разумовский. — Просто привиделось, что мы целовались. Доволен?       — Действительно побочки какие-то, — Волков соглашается, и Серёжа облегчённо выдыхает, пока Олег не добавляет: — Потому что мы и правда целовались, а ты списываешь это на свои лекарства.       Мурашки по спине бегут не то от прикосновения кожи к холодной дверце, не то от понимания, что все события ночи произошли наяву. И Олег, выходит, взаправду пообещал остаться.       — Тогда как мне стоит всё это интерпретировать? — стало будто только более неловко, чем было; Разумовский возвращается к столу и нервно перестукивает по его поверхности ногтями. — Особенно твоё обещание не оставлять меня.       Волков накрывает его руку своей ладонью.       — Интерпретируй это как моё тебе предложение стать моим мужчиной.       «Снова», — мысленно добавляет Серёжа, но вслух ничего не говорит, поскольку сердце в груди трепыхается подобно бьющемуся о стекло мотыльку, ошибочно залетевшему в помещение.       Его мужчиной. Его мужчиной.       Слишком хорошо, чтобы быть явью. И то, как Олег, поднеся руку к себе, целует серёжины пальцы, тоже слишком хорошо.       Влюбляться в Волкова впервые, искренней подростковой любовью, было непередаваемо приятно, но влюбляться в него снова, уже зная Олега вдоль и поперёк и полностью осознавая, к чему всё ведёт, — это какое-то совершенно иное, безымянное чувство, которое Разумовскому жуть как нравится.       Только сейчас он предаётся воспоминаниям: их пытались разлучить воспитательницы, грозившие расселить за чересчур громкий смех по ночам, учителя, обещавшие рассадить за игру в морской бой на уроках, опекуны, забравшие Олега и стоически терпевшие его выходки несколько недель, армия, укравшая Волкова на год, и служба, едва не унёсшая его жизнь.       Благо, всё оказалось на деле лишь напугавшей до седины ошибкой, сгубившей не одну сотню нервных клеток и заставившей проливать по ночам реки слёз в подушку. Прямо как тогда, когда Олег, дурак малолетний, поцеловался с Серёжей и уехал на свои военные сборы, оставив его в непонимании и расстроенных чувствах. Реабилитировался, конечно, потом — столько раз признался в любви, что и не счесть уже. Волков наслышан про теории о том, что слова «я тебя люблю» теряют смысл и важность, если произносить их часто. Для Олега же они никогда не теряют ни смысла, ни важности, ни актуальности — надо признаваться, пока можется, пока хочется, пока любится.       Разумовский поражается: это ведь даже попытка завести новые отношения потерпела крах, несмотря на такое глупое и болезненное расставание. Серёжа пытался найти себя, пытался делиться любовью и учиться любить заново, но для этого, похоже, сначала надо было разлюбить. Не вышло. для потери навыка прикуривать на ветру нужно четыре месяца. мгновение от «я к тебе не приду» до яростной мысли «повеситься». годы на то, чтобы не знать о том, от которого сердце в песнях как в ножевых ранениях. несколько жизней, чтобы понять: любить так — это преступление.       У Разумовского есть предположение, что Шурик просто не тот человек — мало ли, не сошлись, не состоялись как пара, не подходят друг другу, — но что-то подсказывает, что все, кроме Олега, не те. Не потому что привык к нему, не потому что первая любовь всегда самая сильная — потому что порознь уже никак.       Волков обещает остаться. Серёже ему в ответ пообещать нечего — он от Олега никогда не сбегал, поэтому обещает самому себе стеречь олегов сон, отпугивая кошмары и вместо ножа вкладывая в его руку свои пальцы.       Сейчас эти пальцы трогают губы Волкова. Олег зацеловывает каждый, бережно держа серёжину руку, переходит на запястье, предплечье, плечо, ключицу, шею, подбородок, пока не добирается до губ и не увлекает Разумовского в медленный поцелуй.       Серёжа вздрагивает — что-то обжигающе ледяное касается его безымянного пальца. Он распахивает глаза, опускает взгляд на свою руку, обнаруживая, что Олег держит широкое рельефное кольцо из белого золота, и находит этому лишь одно объяснение.       — Я не давал согласия, — разорвав поцелуй, шепчет Разумовский Волкову в губы.       Олег отходит на шаг назад, фокусируясь на поплывшем взгляде Серёжи.       — В болезни и в здравии были?       — Были.       — В богатстве и в бедности были?       — Были.       — В горе и в радости были?       — Были.       Олег мнётся, прежде чем озвучить последнюю строчку свадебной клятвы.       — Смерть нас… разлучила?       — Ты её наебал, Волков.       Он криво усмехается.       — Серый, мы с шестнадцати лет, считай, замужем друг за другом. Я подумал, ответ будет очевидным. Но, раз уж ты хочешь по всем канонам и с розовыми соплями, — Олег опускается на колено, удерживая кольцо тремя пальцами, — ты станешь моим мужем?       — Стану. Даже несмотря на то, что ты запорол такое потенциально красивое предложение, — Серёжа смеётся, тянет Волкову ладонь, растопырив пальцы, и спрашивает: — Давно оно у тебя?       — Не важно, — отмахивается Олег. Кольцо оказывается немного большим, но Разумовский улыбается так широко, что не видит в этом никакой проблемы и просто кидается Волкову на шею.       — Нет, важно. Ответь.       Олег прокашливается, приводя голос в порядок.       — Перед отлётом в Сирию купил, — мрачно отвечает он и садится обратно на стул. — Думал порадовать напоследок.       Серёжа в ту же секунду становится поникшим, даже смотрит виновато, не найдясь что ответить.       — Забей, — успокаивает Волков. — Прошлое должно оставаться в прошлом.       Разумовский только кивает, усаживаясь ему на колени и укладывая голову на плечо.       Кажется, всё идёт лучше некуда.       Кажется.