Уроки любви

в небе как синичка — отлично, тоже мне, да что романтичного в птичках? можете мне не объяснять, и ваша мне была скучна ласточка — мне, как ни крути, вас не понять, и вы в небе как синичка.       Медовый месяц приходится провести не в роскошном отеле на берегу моря в какой-нибудь жаркой Испании, а в залитом дождём и солнцем Петербурге. Серёже ещё рано светиться где-либо после Гречкина, Исаевой и Зильченко, а у Волкова аэропорты ассоциируются исключительно с неприятными рабочими командировками, из-за чего он категорически отказывается передвигаться на самолётах в ближайшем будущем. Да и в целом от медового месяца одно название — жизнь отнюдь не кажется мёдом: препараты, которые принимает Разумовский, опускают либидо ниже уровня плинтуса, некоторые вызывают сонливость и вялость; у Олега после возвращения из Сирии тоже какие-то проблемы — хочется, но не можется. Хорошо, что Серёжа и не просит.       Серёжа вместо этого мысленно паникует на тему того, что, если ему не хочется, это ещё вовсе не значит, что Олегу тоже внезапно стал не нужен секс. Поэтому периодически Разумовский перед сном прижимается к нему со спины, целует в плечо и ненастойчиво втискивает пальцы под резинку белья.       — Спи, Серый, — неизменно приказывает Волков, отталкивая от себя чужое запястье.       Серёжа обычно послушно убирает руку, отворачивается спиной и, прижавшись к Олегу задом, засыпает, обняв подушку. Но сегодня настроение у него как некстати разговорчивое.       — Тебе же хочется, — хмыкает Разумовский, обнимая Волкова сзади и переплетая их пальцы.       — Но тебе же не хочется, — парирует Олег. Со спины слышится вымученное цоканье языком.       — Мне хочется сделать тебе приятно.       — Тогда ляг и спи.       — Ясно, — обиженно бросает Серёжа, вырывает свою руку из олеговой и отодвигается на кровати как можно дальше. Даже из-под одеяла вылезает. — Спокойной ночи.       — Спокойной.       Волков и рад бы так не огрызаться, да только раздражает в свои тридцать стоять в очереди в аптеке и, от скуки изучая ассортимент, задерживать взгляд на таблетках силденафила, вспоминая пресловутый анекдот про мужа и пельмени. И Серёжа со своим желанием сделать хорошо тоже из-за этого раздражает. Всё раздражает.       Разумовский позади слезает с кровати, топает ногами в мягких овчинных тапочках прочь из комнаты — похоже, собрался спать в другой спальне — и почти бесшумно закрывает за собой дверь. Щёлкает выключатель в ванной, стучат дверцы шкафчиков, на какое-то время повисает тишина, а затем Серёжа перемещается на кухню. После башни «Вместе», где помещения находились зачастую на разных этажах, такая слышимость в квартирке Волкова поражает.       Звукоизоляция со стороны улицы тоже не сильно качественная — Олег в этом убеждается, когда за окном начинают грохотать салюты. Он знать не знает, что сейчас за праздник и есть ли какой-то уважительный повод для фейерверков в принципе, но искалеченное в Дамаске сознание заставляет резко сесть на кровати, зажмуриться и закрыть уши ладонями, тяжело задышав.       Перед плотно сомкнутыми веками маячат военные самолёты и падающие замертво парни в камуфляжной форме, в голове всё взрывается спрятанными под зыбкими песками минами, в ушах стоит шум пропеллеров и чей-то — возможно, даже его собственный — крик.       Он трёт глаза, в надежде избавиться от навязчивых видений, но они никуда не пропадают, лишь звуки усиливаются, и Олег уже не понимает, салюты это или и вправду выстрелы вперемешку с гранатами. Он не может открыть глаза; веки словно свинцовые, отказываются подниматься, будто бы только тянутся всё ниже и ниже.       — Волков!       Резкий крик вынуждает на автомате открыть глаза, отвлекшись, и повернуть голову в сторону источника звука. В кромешной темноте луч света от приоткрытой двери особенно яркий, но не ярче золотистых глаз Птицы, замершего в проёме. Он явно напуган и не знает, что должен делать. Кривой походкой, слегка нелепой, он подходит к кровати, опирается коленом на матрас и приближается к лицу Олега, непонятливо в него всматриваясь.       Иногда Волкова одолевали кошмары, и он вскакивал, тяжело дыша, а чутко спавший Разумовский подрывался следом, гладил Олега по плечам, целовал в висок и укладывал обратно, убеждая, что всё в порядке. Это никогда не был Птица, а ещё Олегу не доводилось последние несколько месяцев слышать салюты. Настолько их пугаться — и подавно.       Жёлтые глаза, не моргая, пристально смотрят на Волкова, голова по-птичьи клонится к плечу. Птица тянет руку, и Олег не отодвигается, не отталкивает её, не даёт взглядом понять, что он против, и делать так не стоит. Ладонь опускается на плечо, соскальзывает на спину, вторая — так же, утаскивая Волкова в импровизированные объятия.       Птице нежность незнакома и непонятна — обо всех проявлениях любви он узнавал лишь когда подглядывал за Серёжей, так ничего и не проверив на собственной шкуре. На себе он испытал секс с Шуриком, где с его стороны любви было чуть меньше чем нисколько, и осторожные убаюкивающие поглаживания по голове со стороны Олега, которые самому Волкову давались непросто, но хоть какая-то нежность в них всё же была.       Он и привычно съязвить хочет, и отпустить очередную издёвку, и припомнить, что ему иногда тоже бывает нужна поддержка, а не только ненаглядному Серёженьке, но сердце вдруг щемит — Олег явно давал понять, что терпеть Птицу не может, но переступал через себя и из раза в раз кутал в одеяло и почти заботливо укладывал спать. Исключительно ради Разумовского, конечно, но это тоже было достойно уважения. Наверное.       И только поэтому Птица подрагивающими от неуверенности руками обнимает Волкова. Слегка совсем, почти не прижимая к себе, отводя локти в стороны, но это помогает — он чувствует, как плечи Олега перестают так резко вздыматься, дыхание выравнивается, а сердце колотится уже менее громко и быстро.       — Успокоился? Давай, приходи в себя. Я не умею утешать, а ты меня на дух не переносишь, так что дальше как-нибудь сам. Мои полномочия на этом всё.       Птица выпускает Волкова из своих объятий, подтягивает длинные рукава чёрной шёлковой пижамной рубашки к пальцам и вздрагивает всем телом — холодно. Запасного одеяла или пледа поблизости не обнаруживается, поэтому он, поёжившись, собирается идти обратно в гостиную, но у двери его окликает Олег.       — Куда собрался?       Птица замирает, не оборачиваясь.       — Мы вместе спим. Иди обратно.       — Вместе ты спишь с Серёжей, — напоминает он, облокотившись одной рукой на дверной косяк. — Меня ты никогда не хотел видеть рядом.       — Я к тебе привык. Немного, — вовремя добавляет Волков. — Ты можешь лечь здесь.       — Одолжения делать будешь? — Птица, презрительно хмыкнув, берётся за ручку двери и тянет её на себя. — Если тебе так нужен кто-то под боком, то так и скажи, а не прикрывайся добродетелью.       Он почти что закрывает за собой дверь, но оставляет небольшую щель, чтобы просунуть голову и сказать напоследок:       — И не пытайся казаться сильным и независимым — у тебя всё на лице написано.       Кошмары, вопреки страхам Олега, отступают, пусть даже он засыпает в одиночку. Серёжа не возвращается в постель ни глубокой ночью, ни ранним утром, ни даже к обеду — сидит тише воды ниже травы во второй спальне, не выбираясь ни в туалет, ни в душ, ни на кухню. Волков терпеливо проходит мимо, даже не постучавшись и не поинтересовавшись, всё ли в порядке — наверняка Разумовский снова просто залип в ноутбук, вооружившись литрами газировки и протеиновыми батончиками. Его успокаивала работа, Олега — готовка, поэтому ближе к вечеру Волков, вернувшись из магазина, оккупирует кухню и принимается за лазанью, пока его не отвлекает писк телефона на подоконнике. Мальвина 17:34 У вас там всё ок? Мальвина 17:34 Приходил опять этот хуй в кепке, спрашивал, где Разум. Мальвина 17:35 Я ответил, что логично было бы искать его в его же квартире, так что гляди в оба, потому что он и к тебе может наведаться.       Олег замирает с телефоном с недописанным сообщением в руках, когда хлопает дверь спальни, и Разумовский несколькими секундами позже прошмыгивает в ванную. Волков настороженно прислушивается — невнятное бормотание шёпотом, распахивающиеся и захлопывающиеся дверцы навесных шкафчиков, журчание воды и звон металла от упавшего на раковину бритвенного лезвия. Чутьё подсказывает, что стоит вторгнуться в серёжино личное пространство, поэтому Олег на цыпочках пробирается к двери и приоткрывает её, заглядывая внутрь.       Растрёпанный, с тёмными мешками под глазами, со стекающей к локтям кровью к нему поворачивается не Разумовский — Птица. Лезвие разломано на четыре части и крепко сжато в кулаке, впиваясь в кожу ладони, предплечья исполосованы, а белоснежная плитка на стене исписана алыми буквами и изрисована непонятными картинками, в одной из которых Волков узнаёт человекоподобное существо с длинными когтями и крыльями. Он зажимает кнопку записи голосового сообщения в открытом диалоге и под недовольное шипение Птицы диктует:       — Ты нужен мне здесь. Срочно.