Уроки любви

но, стоя перед зеркалом в ванной, я радуюсь, честное слово. я люблю все свои шрамы и хочу заработать новых.       Птица накидывается на Олега с твёрдым намерением сбить того с ног, но в результате лишь больно ударяет затылком о стену, когда вцепляется в его пальцы своими, зажимая между их ладонями разломанное лезвие. Руки скользкие от крови, пахнут металлом и немного яблочным мылом, ногтями впиваются в чужую кисть; глаза напротив Волкова дикие, обезумевшие, с расширенными зрачками, даже не моргают. Хочется солгать хотя бы самому себе, что он ни капли не напуган, но участившееся дыхание и попытки слиться со стеной выдают Олега с потрохами — страшно, правда страшно.       Но не за себя — за Серёжу и за то, что с ним вытворяет Птица. Страшно за предплечья, искромсанные в решето, и капающую с локтей кровь, страшно от мысли, что такого раньше не было, а значит, он делает что-то неправильно.       Волкова вжимают в стену, одной рукой фиксируют оба его запястья над головой, и Олег поражается силе, которая кроется в теле Разумовского, когда им завладевает Птица. Он может пытаться сопротивляться, но это лишь заставит его выдохнуться в ближайшие же минуты и раззадорит Птицу, и без того чересчур активного и перевозбуждённого. Волков часто дышит, демонстрируя плотно сомкнутые зубы, зло косится исподлобья и покорно стоит, ожидая более подходящего момента для контратаки.       Птица веером держит разломанные кусочки лезвия в другой руке, роняет три из них на пол, а одно подносит к верхней губе Олега и задирает её выше.       — Волчонок даже не показывает зубки, — он картинно дует губы, сделав брови домиком. — Что с тобой сталось, Волков? Старость? Слабость?       Не дождавшись ответа, которого Олег, в общем-то, давать и не собирался, Птица, не выпуская лезвия из руки, забирается под футболку и костяшками нащупывает внушительный шрам на крепком прессе, мягко гладя его.       — Я знаю, откуда у тебя этот, — кивает он на выпуклый рубец, — и знаю, откуда этот, — коленом проводит по ноге приблизительно в области шрама от полученного на службе пулевого ранения. Рука, прежде крепко удерживавшая оба запястья, скользит вниз, марая всё на своём пути и оставляя тонкий порез от лезвия, который Волков заметит уже позднее, а затем указательный палец больно тычет Олега на пару сантиметров левее грудины. — Что у тебя здесь?       Он бы сейчас без труда застал Волкова врасплох своим вопросом, но, к счастью, теряет бдительность, когда даёт свободу рукам Олега — тот предусмотрительно наступает голой ногой на валявшиеся на полу обломки бритвенного лезвия и выбивает последний кусочек металла из пальцев Птицы. Он уже побледнел и несколько ослабел от потери крови, но не утратил дерзости и надежды снова взять всё в свои руки, когда с силой наступил Волкову на ногу. Это не подействовало — Олег затолкал сопротивляющееся тело обратно в ванную и припёр к раковине, по пути ещё раз окинув рисунки и слова беглым взглядом.       Сейчас Волков больно вжимает Птицу тазом в раковину, и тот кокетливо трётся о пах Олега задом, пока его руки подносят под струю холодной воды и выдавливают на них жидкое мыло. Это приносит свои плоды — реакция у организма вполне естественная, и Птица криво ухмыляется, когда чувствует, как что-то твёрдое упирается ему между ягодиц.       — Бог ты мой, какая встреча! — он откровенно хохочет и оборачивается на Волкова, игнорируя боль от жёсткого соприкосновения с раковиной. — А я думал, твой оловянный солдатик уже и не встанет. Странно, что на Серёжу такой реакции не было.       Олег его старательно игнорирует — намыленной рукой толкает щекой в зеркало и прислоняется своим лбом к чужому виску, не позволяя отстраниться от стекла. Птица косит на него хитрый взгляд, показательно закусывает губу и ещё раз игриво ведёт бёдрами влево-вправо.       — Тоже находишь игры с зеркалом сексуальными, Волчик? — перехватив руку Волкова своей, он отмывает пальцы от красноватой мыльной пены, опускает их себе на шею, ведёт выше, трогает ими губы, кладёт их себе в рот…       — Отнюдь, — …посасывает, подмигнув Олегу, а затем заталкивает так глубоко, как только сможет, держа за запястье и не давая тем самым возможности сопротивляться.       В попытке утихомирить Птицу Волков ощутимо кусает его за хрящ уха, что встречается ойканьем, но почти сразу сменяется широкой улыбкой и особо активным вылизыванием пальцев — на грани ярости. Олег оставшимися пальцами стискивает чужой подбородок, тяжело дышит куда-то в шею и опускает глаза, чтобы обнаружить облачённый в лёгкие шёлковые пижамные шорты зад, методично потирающийся о его член сквозь мягкую ткань домашних спортивных штанов.       Волков матерится сквозь зубы, беспомощно тычется носом куда-то за ухо, и Птица расценивает это за достаточное основание продолжать — медленно, почти по миллиметру поворачивается лицом и выталкивает языком пальцы Олега, чтобы поцеловать до противности слюняво, настойчиво, бесцеремонно вылизывая рот и кусая губы. Волков кусает в ответ — зажимает между зубов его нижнюю губу так, что жёлтые глаза невольно слезятся.       — Ты ни разу не попросил меня остановиться, — цедит Птица всё так же с оттянутой губой и залезает ладонью Олегу под футболку. — Видимо, не хочешь?       Волков вздрагивает от ощущения холодной мокрой руки на своём животе, но та быстро скользит ниже, под резинку штанов и трусов, выбивая из Олега сдержанный стон на вдохе.       — Вот так, Волчонок… — одобрительно шепчет Птица, гладя член всей ладонью. — Хорошо…       Когда в замочной скважине входной двери проворачивается ключ, Олег готов признать, что дать Мальвине запасной комплект было самой гениальной идеей за всю его жизнь.       Шурик, судя по чертыханиям в коридоре, едва не падает по пути в ванную, но, распахнув дверь, замирает с открытым ртом.       — И вовсе не обязательно было так выдёргивать меня из дома ради тройничка, — закатывает глаза Мальвина и принимается нехотя стягивать куртку с плеч. — Сказал бы сразу всё как есть, я бы всё равно приехал.       — Забери его, — тихо просит Олег, прикрывая глаза. — Обработай раны, перебинтуй руки.       Саша послушно приближается, тянет руки Птицы на себя, и тот с явным неудовольствием позволяет Шурику смыть кровь и распределить жидкое мыло по всем новым порезам - бороться одновременно и с Мальвиной, и с Волковым ему не по силам.       — А с тройничком ты здорово придумал, — Птица толкает Шуру плечом, краем глаза поглядывая на оттирающего от крови стены Олега.       — Помолчи, — негромко шикает Мальвина. — Волк, ты звонил врачу?       Тот отрицательно мотает головой, но откладывает мокрую тряпку, чтобы отвлечься на телефон.       — И оставь пока эти каракули. Вдруг пригодятся.

***

      — Пока что вы можете оставить нас наедине, — разрешает Рубинштейн, садясь напротив теперь уже Серёжи. — Если что-то пойдёт не так, я дам знать.       — Благодарю.       — И… Олег. У вас кровь.       Волков опускает взгляд на свои руки, обнаруживая длинную красную полосу от плеча до кисти, которую он прежде не замечал, будучи на адреналине. Кивнув, он удаляется в ванную, чтобы вытереть пол и отмыться от крови, и Шурик идёт за ним.       Не проронив ни слова, Олег протирает кафель шваброй, присаживается на край ванны и включает воду.       — То, что я увидел, когда зашёл, — осторожно начинает Мальвина. — Что это было?       Волков вздыхает, выключает воду. Включает обратно, мочит ладони, протирает мокрыми руками лицо.       — Кеша буйствовал, я его к раковине припёр, сам сзади стоял, чтобы руки отмывать, а он как давай тереться, — Олег сжимает переносицу пальцами, прервавшись на тяжкий вздох. — А я… я на таблетках сейчас, короче.       — Таблетках?       — Для потенции, блять, Шур.       Мальвина удивлённо округляет рот, однако не даёт каких-либо комментариев.       — Тебя после Сирии так подкосило?       Кивок.       — Кстати, о таблетках, — Рубинштейн на пороге ванной появляется практически из ниоткуда, как и виновато выглядывающий из-за его плеча Разумовский. — Скажите, Сергей исправно пьёт все препараты?       — Да, насколько мне известно, — хмурится Олег.       — Принимает алкоголь или наркотики?       — Нет, алкоголя в доме нет совсем, — Волков косится на Шурика, который во избежание неприятностей лично перевёз все запасы из барной стойки Башни в свою квартиру. — Наркотиков тоже не держим.       — Здесь два варианта, — психиатр делает шаг в сторону, пропуская ломящегося к Олегу Серёжу в ванную. — Либо вы меня обманываете, либо сами чего-то не знаете.       Волков в доказательство своих слов протискивается между Шурой и Разумовским и проходит в кухню, где открывает белый навесной шкафчик со стеклянными дверцами и достаёт оттуда несколько пачек купленных про запас таблеток.       Пустых.       Олег вытряхивает блистеры из упаковки — первой, второй, третьей — на стол, и ни в одном из них нет ни единой таблетки.       — Серый? — многозначительно вопрошает Волков. Разумовский смотрит на него совершенно виновато.       — Не я, честно, — оправдывается он. — Больше похоже на проделки Птицы.       Мальвина обречённо трёт лоб ладонью и ворчит себе под нос, скорчив недовольное лицо.       — Я понял. Будем внимательнее, — обещает Олег и запоздало благодарит: — Спасибо.       Пока Шурик с Волковым провожают Рубинштейна и закрывают за ним дверь, Серёжа складывает пустые блистеры обратно в коробки, сминает их и бросает в урну под раковиной, а после угрюмо садится за стол и опускает голову на сложенные друг на друга руки. Заперев все замки, Олег выглядывает из-за стены и долго смотрит сначала на Разумовского, а затем переводит усталый взгляд покрасневших глаз на Мальвину.       — Останусь, — кивает Шура ответом на немой вопрос.       — Спасибо.       Стоит Саше отлучиться в аптеку, а Олегу вернуться к так и не доготовленному ужину, Разумовский вновь прячется в ванной. Шумит включённая вода в раковине, почти неслышно шуршат коробочки и шелестит нечто бумажное. Волков терпеливо продолжает заниматься фаршем, давая Серёже время.       Всё нормально. Без глупостей.       Из рук всё раздражающе валится, листы теста загибаются и неровно ложатся, и после считанных минут готовки и двух испорченных слоёв лазаньи, Олег подлетает к ванной комнате, чтобы аккуратно постучаться в дверь — делать что-либо в таком состоянии невыносимо.       — Серый, порядок?       Бледная кожа на запястье рассекается новеньким острым лезвием.       — Порядок.       Вдох. Выдох.       — Могу зайти?       Серёжу охватывает паника: впустить Олега и позволить ему увидеть происходящее категорически нельзя, но если не дать ему войти, то он наверняка заподозрит неладное и вломится силой. Быстро выбрав меньшее из двух зол, Разумовский срывает своё полотенце с крючка и заматывает в него обе руки, делая вид, что вытирается.       — Конечно, Волч. Что-то хотел?       — Хотел убедиться, что всё хорошо, — Олег осторожно заглядывает внутрь. Разумовский встречает его слабой вымученной улыбкой. — Извини, просто с учётом последних событий… Тяжело всё это, в общем.       Вздыхая, Серёжа приваливается головой к плечу Волкова. Усталость накатывает с новой силой, а рядом с Олегом спокойно настолько, что от тепла родного тела рядом тяжелеют веки и клонит в сон, и запачканное полотенце, выпущенное из рук, сползает на пол, открывая вид на окровавленные запястья.       Разумовский взбадривается мгновенно.       — Олег, это…       — Это что?       — Это помогает отвлечься, — тараторит Серёжа, прячет руки за спину, смотрит в пол, ногами заталкивая грязное полотенце под ванну. — Помогает заглушать его голос в голове.       Сил спорить, доказывать что-либо и объяснять не остаётся от слова совсем, и Волков под гробовое молчание и шум воды достаёт из аптечки бинты, хлоргексидин и пластыри.       — Это не выход, — тихо говорит он, пока обрабатывает серёжины порезы, и тот молча кивает.       — Пожалуйста, постарайся впредь обойтись без этого, — просит он, разглаживая последний нанесённый на рану пластырь, и Разумовский, зная, что не может ничего гарантировать, неопределённо ведёт плечами в ответ.       — Мы справимся, — обещает он, затягивая узел на марлевом бинте, и Серёжа зажмуривается до боли в глазах.       — Прости, Олег, — на выдохе вырывается у Разумовского, когда закрывается дверь ванной комнаты за удаляющимся на кухню Волковым.