Сломанные

      Проходя мимо ярких, красиво украшенных витрин магазинов, ничего не цепляло мой взгляд, все меркло в сравнении с той болью, которая казалась глубиной в океан. Ничего не радовало, ничего не хотелось.       Мокрый снег летел с неба, покрывая собой дремлющую траву и тая на тёплой коже.       Я не хотела верить самой себе. Верить в плохой исход. Хотела спасти, но только продолжала тонуть. Хотелось думать, что все это не взаправду.       Какая–то часть его самого старалась отсрочить момент, когда все могло рухнуть навсегда.       С той последней ссоры прошла не одна неделя. Мы помирились и продолжали гулять вместе, но всё больше молчали. И это была не та тишина, которую понимают лишь двое и что комфортна для них. Нет. То была тишина от запутанности, потерянности… Мы столько раз ссорились и столько мирились, что потеряли ощущение реальности.       «Мы сейчас в мире или снова в ссоре? Не понимаю…»       Мы устали. Столько раз мы нажимали на самые болезненные друг для друга кнопки. Столько раз мы сдирали корочки с заживших ран, чтобы сделать их глубже, чтобы вновь они закровоточили. Столько раз мы наносили новые. Столько раз… Мы были сломаны.       Красота витрин не трогала моё сердце. Луна больше не манила к себе своим светом. Я словно потеряла что–то очень важное, но никак не могла понять, что именно. Проходя вдоль улиц, я, как и раньше, смотрела на дома, природу. Но не видела ничего особенного, что раньше заставляло моё сердце трепетать, а фантазию взлетать к небесам. В домах я видела мрачные коробки, в окнах — обычные маленькие квартиры, в небе — небо, в траве... О, да вы шутите, должно быть — траву! Я перестала видеть красоту.       «Неужели во мне больше нет прекрасного внутри?»       Человек видит красивые вещи, когда внутри он сам красив. Кто–то запустил в мою душу кисточка с чёрной краской, заполнив её до неузнаваемости тьмой.       – Что тогда было? Ты был сам не свой... – пыталась я узнать подробности того припадка Жени после ссоры.       – Приступ гнева, у меня такое бывает в моменты сильного стресса, — спокойно сказал он, смотря вдаль.       – Ты не говорил...       – Никто не знал, только родители. И ты... Не должна была узнать... – опустошив стакан с водой, он добавил — Это моя неистовая часть личности, которую я крайне редко являю миру.       Я молча смотрела на него, ожидая, что он скажет что-то ещё, но он продолжал сверлить взглядом стену.       Его опустошение после гнева напомнило мне то состояние, случающееся со мной после панической атаки, только у него оно выражалось гораздо сильнее.       С того момента его мир будто бы рухнул, ведь он понял, что я знаю то, чего знать не должна.       Он стал более сдержан со мной, более холоден. Словно пытался отдалить от себя или отдалиться сам. Я стала ощущать между нами какую–то пропасть, если раньше она казалась мне небольшой и через неё можно было легко перешагнуть, то теперь она стала гораздо масштабнее... Мы не могли касаться друг друга кончиками пальцев, вытянув руки. Пропасть казалась уже непреодолимой.       Краски жизни потухли. Как и глаза Жени. Они стали блеклыми.       Я никому не рассказывала об этом, да и не хотела, никто бы не смог понять... Так же, как и я не могла понять и принять это. Но и держать в себе это было все сложнее.       Большей частью времени Женя ходил подавленным, мрачнее грозовой тучи. Он словно замкнулся в себе, ушёл в тот мрак, в котором жил так долго с того самого момента. Ему стало безразлично почти все. На мои вопросы он давал короткие ответы. Когда я спрашивала его совет, он лишь пожимал плечами. Он словно утратил волю, которой обладал ранее. Если до этого он, как оказалось, был ранимым и склонным к безумным вспышкам гнева, то теперь стал отстраненным от всего происходящего в целом и в частности. Он мог запереться в своей комнате и включить на полную громкость песни, и пол начинал ходить ходуном. Или же мог надеть наушники, закрыть глаза и погрузиться в себя. Собственно, бывать теперь у него в гостях мне крайне не хотелось.       Он смотрел на меня так, словно видел меня в первые, да и я не узнавала его в эти минуты.       «Проживай жизнь, как чувствуешь… А если я больше ничего не чувствую?» Я ощущала некую отстраненность от мира, мне было безразлично, что может произойти.       – Как твой дедушка? – участливо спросила я.       – Уже лучше, выписывают, - ответил Женя, выдохнув.       Я потеряла часть себя.       «Я словно не та Арина, что была раньше», – смотрела я на свое отражение в луже.       Красота в глазах того, кто с восхищением и искрами внутри смотрит на этот мир, переполняясь тягой к жизни.       – Как дедушка? Ему лучше? – спросила я маму Жени.       – Какой дедушка, Ариш? – округлила она глаза.       Я смутилась.       – Ваш папа… Женя сказал, он в больницу попал… – дрожащим голосом продолжила я.       – Его с нами нет уже больше пяти лет, – скорбно сообщила она. – Ты что–то перепутала, видимо.       – Извините, видимо, да.       В голове вновь всплыл тот недавний диалог с Татьяной Васильевной, когда мне удалось побыть с ней наедине. Её ответ должен был меня как-то поразить или удивить, но почему-то мне стало безразлично. Я слишком устала удивляться.       «Почему он соврал? Для чего? Врать про человека, которого уже нет…Это как–то дико… Это в его стиле».       Сердце вновь больно сжалось.       «Неужели он так пытался описать своё душевное состояние?»       Вечером сгустились ноябрьские сумерки, и ледяная крупа стала колко бить по окнам, уносясь в потоке холодного и пронизывающего нутро ветра.       «Мы должны встретиться», – написал Женя.       Он отказался заходить в квартиру, предложив поговорить на лестничной клетке. Накинув на плечи карамельного цвета пальто, я вышла к нему. На его синей куртке слабо блестели не успевшие растаять мелкие снежинки.       Женя постригся, больше ничего не скрывало его глаз. Его глаза напоминали могилу огоньков... Некогда ярких, подчеркивающих его зеленую радужку и придающих ей нотки игривости и такой жизненной силы… Теперь тусклых и мёртвых… Целое скопище, и цвет глаз словно выгорел, стал бледным и мрачным. Больно смотреть. Сердце сжимается.       «До чего же мы дошли. Твои глаза больше не горят. Мы были слепы».       – Я против, – сказал он бесстрастным голосом.       – Против чего?       – Против отношений, – спокойно сказал Женя, словно он не понимал значение этих слов, и они не приносили ему боль. – У нас нет будущего. Мы должны расстаться. Мозг говорит, что это единственный выход. Я решил его послушать. Так будет лучше, – он рукой провёл по лбу – вредных прядей, которые раньше лезли ему в глаза больше не было, но назойливая привычка убирать волосы осталась.       Внутри словно что-то оборвалось… Какой-то провод повредился, понеся за собой перебои в снабжении чего-то важного. Изнутри шёл такой леденящий душу холод, что, казалось, кровь вот-вот замёрзнет.       – Но ведь ты говорил, что всегда поступал неправильно. Ошибался... Вдруг и это ошибка.       – Нет, мы несчастны друг с другом, – настаивал он на своём.       – Это пройдёт, такое бывает в отношениях, – я сделала шаг вперёд.       – Ты говорила ранее то же самое. Значит, понимаешь, что тоже совершаешь ошибку, давая второй шанс нашим умирающим отношениям, – он стоял так твёрдо и говорил так ясно, что меня бросало в дрожь.       – «Это будет ошибкой» – я вспомнила слова Жени. – А как же та фраза? – я пыталась уцепиться за любую едва заметную нить.       То была одна из ссор, когда я сама выступила инициатором разрыва отношений, но Женя спас их, сказав ту фразу.       – Не нужно принимать решения на эмоциях, они плохой советчик и спутник по жизни, ведя нас по ошибочному пути, полному боли и разочарования. За своё счастье нужно бороться на холодную голову.       – Видимо, я ошибался…       Я кусала губы, не чувствуя их, как после укола лидокаина.       – То были эмоции. Это говорили они. Но сейчас я говорю голосом разума.       – Больно…       – Это пройдёт, я знаю, – его прямая спина походила на ствол дуба, который, несмотря на всю тяжесть своих ветвей и листьев, не готов был прогнуться.       – Почему ты делаешь мне больно? – мой голос задрожал.       – Это последний раз. Извини меня.       В ту секунду будто весь мир рухнул, рассыпался на мелкие кусочки. Словно кто–то замедлил время, поставив на паузу этот момент, все было настолько нечетко, размыто, как в тумане, секунды тянулись часами. Способность слышать пропала, все происходило словно не со мной, будто я герой игры, который сделала неверный выбор, вот только кнопки "repeat" я найти не могла. Внутри билась я в огромные шумоподавляющие и непробиваемые стеклянные двери, они были настолько большими, что я оказалась словно крошкой хлеба на полу. Я кричала: «Нет, так не должно закончиться. Есть другой выход. Позволь все исправить. Не оставляй меня. Ну пожалуйста». Я кричала и била кулаками в стену, но все без толку, фантомная боль на разбитых в кровь костяшках ощущалась так, словно я действительно била кулаками, но эта боль не отрезвляла и не приводила в себя. Она лишь ныла.       – Но ведь в самом начале все было нормально, что пошло не так? – недоумевала я, продолжая сокращать возникшую дистанцию между нами.       – Мы стали ковырять друг другу давно зажившие раны, и дошли до того, что сожрали с них корку, обнажив былое. И принять то, что показалось теперь не способны, – его твёрдость голоса напоминали непробиваемую скалу.       – Но раны ведь лечатся.       – Это будет повторяться раз за разом, – его глаза оставались непоколебимы.       – Может, не будет.       – Я тебя люблю, потому и принял такое решение. Мы делаем друг другу лишь больнее, убивая тем самым личности самих себя... Нужно закончить это, пока не стало слишком поздно...       Он замолчал. Я смотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть какой–то ответ, малейшую искру любви. Пыталась найти в них жизнь, те искорки, которые были ему так присуще. Но не находила ничего. Его глаза были безжизненны и непроницаемы. Они веяли холодом и отстраненностью. В них не осталось больше той любви, не было ничего – одна тоска и молчаливая боль.       – Дело не в тебе, не во мне... Просто мы несовместимы, – он нарушил тягостное молчание.       – Но у нас столько общего, – я смотрела в бетонный пол с надеждой найти в нём подсказку.       – Мы разрушаем друг друга, пойми это, – чуть мягче сказал Женя.       – Я лишь хочу спасти наши отношения.       – Нельзя спасти цветок, если его корень уже сгнил. То же и с нами.       То ли от его слов, то ли от ветра, проникающего в подъезд, мне стало холодно, и я поёжилась.       – Получается, все было зря, – тихо сказала я, чувствуя, как слёзы подступали к моим глазам.       – Как бы то ни было, это был опыт. Ничего не случается просто так. Ты подарила мне прекрасные мгновения, спасибо тебе, – тепло произнёс Женя.       – И ты мне... Но ведь не должно быть так больно как сейчас. Это ошибка, –продолжала я.       – Чем дольше мы цепляемся друг за друга, тем тяжелее будет потом принять верное решение, – Женя держал руки в карманах, и я не могла видеть его истинных чувств, которые всегда выдавались назойливыми движениями пальцев.         – Тогда зачем мы вообще это начинали? – я услышала панику в собственном голосе.       – Никто наперёд не знает, чем может закончиться их авантюра, иначе это было бы слишком примитивно и скучно, делать что–то, заранее зная конец, – он не осмеливался посмотреть мне в глаза в этот момент, задерживая взгляд на моём пальто.       Перед глазами словно плёнка проносились воспоминания давно минувших радостных и счастливых дней. Когда сидели на лавке в тёплый день, он закинул мою ногу на свои колени, видя как я безумно стесняюсь, он начал смеяться. Когда он клал руку мне на грудь, высчитывая сердечный ритм, вызывая у меня тахикардию. Когда смотрел в мои глаза и наблюдал, как увеличиваются мои зрачки. Как пытался засунуть свою руку в дырку на моих джинсах. Когда я первый раз каталась с ним на коньках, и сбила его, после чего мы оба упали. Как на квесте от страха я прыгнула на него, закрыв своим телом ему глаза и возможность видеть. Как мы танцевали медленный танец. Как смеялись до слез, не в силах успокоиться. Как впервые он взял меня за руку… наш первый поцелуй. Как мы стояли на трибьюте и смотрели друг на друга впервые.       На фоне звучал его смех, его милый голос.       «А было ли всё это на самом деле? Или мне это лишь только приснилось?»         Внутри я медленно умирала, точно что–то неумолимо ломалось навсегда. Я стояла, словно прибитая гвоздями к полу, не в силах пошевелиться. Всё тело холодело, перед глазами все плыло, Женя что-то ещё говорил, но я не слышала. Моё тело стояло перед ним, но моё сознание было где–то далеко.       Я смотрела на него, на моего Женю, но он был так далеко, он стал таким чужим. Я пыталась разглядеть в его глазах хоть что–то, но не видела ничего. Те огоньки пропали, он смотрел на меня холодным взглядом. Его радужка была такой тёмной в данный момент, из прекрасного светло–зелёного цвета жизни его глаза стали болотистыми, предвестниками смерти.       И он был чертовски спокоен, будто переболел внутри, словно уже истязал свою душу и сердце, стерев их в пыль настолько, что от них не осталось ничего на данный момент, что могло бы было отозваться сейчас в нем хоть толикой чувств. Он был пуст. Остался лишь пепел.       – Где–то сейчас ходит твоя будущая судьба, с которой ты проведёшь остаток своей жизни, – до моего слуха стали долетать его слова, что как чернила оставляли свой мрачный след на моей душе.       – Эта судьба стоит напротив меня, – с чувством сказала я, подаваясь вперёд.       Он подошёл ко мне и обнял, казалось, в это действие он вложил последнее, что осталось от того человека, с которым я встречалась ранее. Никогда ещё объятие не приносило столько боли, точно прикасаешься к осколкам стекла, нанизывая свое тело на них, как кусок мяса на шампур. Я обхватила руками его спину, прижав к себе ещё сильнее. Он не дрожал в отличие от меня.       – Я буду всегда тебя любить, – прошептал он.       После этих слов он взял мои предплечья и стал убирать мои руки со своей спины. Я всеми силами прижалась к нему, обхватив одной рукой другую.       – Но я до сих пор тебя люблю, – горячие слёзы наполнили глаза, заслоняя собой всё.       Он разомкнул мои руки. Я уставилась на него, подняв заплаканные красные глаза. Я взяла его за воротник куртки. Я смотрела в его глаза и ответа там не находила. Словно бегущая строка со словом «нет» бежала в них. Слёзы стекали уже по обеим щекам, капая на пол. Я приблизила лицо к нему, но от тотчас отстранился, с трудом прошептав «не надо».       – Как ты жесток и эгоистичен, – шёпотом проговорила я.       – В этом мире каждый человек всегда был и будет одинок, никто никому не принадлежит, – он отвернул голову, смотря на лестницу.       Меня словно током ударило от его слов, я не узнавала Женю в этот момент. Это был совершенно другой, незнакомый мне до этого человек. Эта фраза казалась столь несвойственной ему, что повергла шла меня в шок.       «Или же в этой фразе был весь он?»       – Зачем же тогда ты говорил мне о совместном будущем, строил планы, в которых была я?       – Не хотел так резко что–то обрывать, к тому же я не был до конца уверен в своём решении.       Как же тяжело осознавать, что тот поцелуй был последним, а эти объятия – прощальными.       В этой жизни я больше не смогу взять его за руку, быть вместе с ним, коротать с ним вечера. Никогда. Какое странное слово, выражающее бесконечность. Бесконечность невыносимой тоски и боли, невозможности и отчаяния, обреченности и пустоты.       Я смотрела на него, и это уже был не мой Женя. Это был просто один мой хороший знакомый. Некогда близкий человек. Бывший близкий. Бывший. Нет, просто бб.       Как странно – всего за несколько минут жизнь может так кардинально поменяться.       Мне нужно было так много ответов на те бесконечные вопросы, что терзали меня, чтобы случившееся, наконец, обрело смысл.       Теперь я чувствую пустоту в сердце, которое раньше было полностью наполнено им.       В тот момент я потеряла способность контролировать себя, и будто время остановилось, и я провалилась в пустоту внутри себя. Я перестала слышать, его слова не доходили до меня, казалось, что он лишь просто открывает рот, а звук куда-то пропал. Но через несколько секунд уши стало раскладывать, и я слышала где–то вдалеке какой-то звук, с каждой секундой нарастающий по громкости и приближающийся к моим ушам. Это был крик. Он глушил меня. И сейчас я поняла, откуда он. Это кричала я.       Это был крик безысходности. Душераздирающий крик.       – Зачем же тогда ты приехал? Если был уверен в своем решении, – я решила сама нарушить тишину, услышав свой дрогнувший голос.       – Хотел всё прояснить, чтобы не было в дальнейшем этого недопонимания и вопросов, которые бы остались без ответов.       – Ясно.       – Мы ведь останемся друзьями? – в его взгляде появилась надежда.       – С бывшими не дружат, – отрезала я.       И он неловко потупил взгляд, словно обдумывая услышанное.       – Я буду всегда тебя любить, – вдруг тихо произнёс Женя.       Я сжала кулаки с такой силой, что ногти с болью впились в нежную кожу ладоней.       – Значит, я теперь твоё прошлое… – с тяжбой в голосе изрекла я.       – Я всегда буду тебя помнить, – мягко произнёс он.       – Не обещай невозможного…       «Ты моё настоящее».       Теперь уже прошлое и никогда не будущее.       – Я была для тебя хорошим или плохим воспоминанием? – пыталась уколоть его я.       – Ты для меня самое лучшее и незабываемое, – с теплотой произнес он.       – Воспоминание, – едва слышно произнесла я, шевеля одними губами, и он не услышал.       С самого начала, как только я его увидела впервые, он был ярким огоньком, который в итоге я потушила...       – Разве за любовь не нужно бороться? Неужели все было зря?.. Тогда зачем все это…       – У нас нет будущего.       Меня обожгло стеной синего пламени, что стало безумно холодным, и его было невозможно потушить. Да, именно это происходило со мной сейчас. Мою боль невозможно было затушить. Ничем. Это шрам, который всегда будет болеть. Со временем он затянется и боль утихнет, но он никогда не пройдёт, он останется со мной на всю жизнь. Как клеймо.       Я ждала. Ждала, что ещё он скажет. Но он молчал. Это тягостное мгновение нависшей тишины показалось мне целой вечностью.       «Любовь живёт три года… Чушь, наша любовь не дожила и трех лет».       – Может, заберешь тогда тот рисунок? – нашла силы спросить я.       – Зачем? – недоумевал он.       – Ну как же, память, чтобы ты не забыл меня.       – Ты думаешь, что я не рисовал тебя больше? Что у меня нет других рисунков с тобой? – он слегка приподнял одну бровь.       «И снова ты лжёшь».       Жаль, что на последних встречах не написано, что их больше не будет. Жаль, что тот поцелуй был последним и то легкое мимолетное объятие, если бы я знала, я бы не выпустила тебя.       Если бы я знала заранее, то запоминала бы все оттенки – твоих глаз… с самого начала… и твой бархатистый голос и заливистый смех, переливающийся радостью.       – Забудь меня. Перестань любить, – точно заклятие произнёс он.       – Не могу…       – Облей меня грязью, ударь, – продолжал он.       – Не хочу…       – Ты сможешь, – настаивал он.       – Нет, не смогу…       – Чувства пройдут, как и боль... всегда проходят, – говорил он.       Я пообещала ему, что смогу забыть. Пообещала, что разлюблю. Но уже тогда я понимала, что обещала невозможное.