Когда я погасну

Кагами пригрелся, разомлел и раскрыл глаза от того, что весь горел: злосчастное солнце, загонявшее тени под кленовые кроны, скользило по его щекам своими тёплыми ладонями, раскаляло доспехи, даже повязку, цапало за кожу, за кончик носа, за пальцы на руках и ногах... Оно жгло. Без совести. Без меры. Не сразу сморгнув сон, он озадаченно потёр гладкий подбородок и спустя секунду со стоном стиснул руками голову, поймав наконец одну-единственную скользкую мысль: «Я вырубился, вырубился на тренировке!.. Мне теперь точно отжиматься триллион раз, сенсей спуску за это не даст, но, кстати, где он сам?..» Искать долго не пришлось. Под древним клёном, с засыхавшими у самой верхушки ветвями, сенсей мирно дремал, опустив подбородок на грудь, и когда ветер дёргал болезненные пятнистые листья, редкие световые зайчики прыгали по его тёмно-синей броне, мелькали в белых волосах, оставляли золотые следы на бледной коже, на красных метках, на прикрытых веках. Он дышал тихо, глубоко. Каждый вдох и каждый выдох сливались с разъярённым шипением реки, бросавшейся на булыжники и на каменистый берег, а тучи, вальсировавшие по небесам, больше не раззадоривали бряцание далёкой грозы, которая огрызалась вспышками белых молний. Кагами быстро перевёл дыхание, неуверенно зашагав по жёсткой береговой траве, потом потоптался на месте, потом опустил взгляд вниз, прикусывая нижнюю губу, ещё позднее — стал собирать свои кунаи и сюрикены, а когда собрал — долго бродил по кругу, всё время посматривая на строгое, но умиротворённое лицо. Сенсей даже во сне напоминал холодный мраморный монолит, статую великого шиноби, человека со стальной волей, от чьего взгляда глупое сердце плавилось, заходилось в бешеном ритме, скакало, билось, умоляло, исколотое ожиданием, а все слова разума таяли, подобно льдине на песчаных барханах. Те письма... Кагами сглотнул горькую слюну, присаживаясь перед ним на корточки. В голове опять пронёсся тот поцелуй — грубый, отстранённый. Сенсей в нём не нуждался. У сенсея не перехватывало дыхания, у сенсея и сердце билось ровно, сенсей не вздрагивал от чужих касаний и вёл себя так, будто ставил точку; так он мог бы поцеловать кого угодно, абсолютно любого. Кагами не был для него особенным, и от этого грудь щемило только сильнее, точно душу вырвали, опустили в грязь, облили липкой смолой и сотворили из неё чучело, набив гнилыми опилками. Ещё это было чистой воды воровство — сенсей украл его первый осознанный поцелуй и втоптал его в пыль. Кагами зарылся пальцами в свои волосы, зажмурившись и снова кусая до крови губу — чтобы потом подняться и улыбнуться, улыбаться ведь всегда лучше, чем корчить грустную мину. Но он не поднимался, из-под длинных ресниц всё ещё смотрел на лицо, которого даже сейчас мечтал коснуться, а потом услышать низкий голос у себя над ухом... — Сенсей, — позвал он шёпотом, не решаясь коснуться чужой щеки. Сенсей не слышал. Кагами позвал бы снова, придвинулся бы поближе и устроил бы голову на синем нагретом наплечнике — будь в нём смелости больше хоть на грамм. Вместо этого он подушечками пальцев провёл по своей нижней губе, разглядывая хаппури с символом деревни. Его разрывало от чувства к чувству: бежать или остаться, прятаться или терпеть... Если бежать — то бежать без оглядки, лишь бы не встретиться с безразличием багровых глаз. Если остаться — то прикусить язык, выжечь трепет и мечты из груди, поставив на чувствах крест. Сомнения подтачивали его, как термиты: грызли тело, терзали разум, точили зубы о разбитые надежды, которые, как отрава, растекались по каждой артерии. Их крошечные осколки вонзались в глотку, копились под черепом, щепотка за щепоткой, рисуя перед глазами желанный образ — короткую улыбку, такую редкую, прямой взгляд и сорвавшееся с чужих губ: «Твои чувства взаимны». Кагами ущипнул себя за плечо, качая головой. Он бы мог поцеловать сенсея, всего лишь мазнуть губами по бледной щеке, если бы только его руки так не дрожали. Сердце его неистово трепыхалось в груди и уходило в пятки каждый раз, когда белые брови сходились к переносице. Солнечная дымка отступила, прилегла на тёмно-синие наколенники, и теперь тени, как и прежде, ложились налётом на светлую кожу, на тёмный поддоспешник и белый меховой воротник; широкая грудь медленно вздымалась при каждом вдохе, спокойно, равномерно. Только однажды Кагами видел сенсея спящим — за столом, заваленном свитками, в просторной лаборатории, в которой тот пропадал иногда днями напролёт. «Сенсей, я видел ваши новые техники, — Кагами частенько оказывался там, где рождались дзюцу, почти в кромешной тьме, в окружении печатей и многочисленных шкафов, ящиков, картотек. — Вы хоть ночами спите?» — «Сплю, — сенсей переставлял справочники на полке, стоя к нему спиной. — Если ты за заданием, ты ошибся зданием». — «Я просто... — Кагами попытался скрыть своё смущение, ставя на рабочий стол коробочку с жареными полосками карпа. — Господин Хокаге хотел убедиться, что с вами действительно всё в порядке, он сказал передать вам немного еды, а то вы на белый свет уже третий день не выходите». — «Хаширама... — тяжело вздохнул сенсей, оборачиваясь, в рубиновых глазах горели огоньки от масляных ламп. — Я, впрочем, не удивлён, что он послал именно тебя». — «Да? — Кагами почувствовал, как его щёки покрылись лёгким румянцем. — Почему?» — «Ты ему напоминаешь одного человека, — сенсей развернул свиток, хмурясь, пересматривая печати на нём, — хотя лично я этой схожести не вижу». — «А, — Кагами выдохнул немного свободнее, — может быть, вы всё-таки выйдете на улицу?» — «Там война? — сенсей заметно подавил зевок. — Если нет, не вижу смысла». За последнее время многое изменилось: окна красного здания Хокаге гасли только глубокой ночью, взгляды сенсея потяжелели, улыбка на его губах появлялась лишь в исключительных случаях, а на пальцах правой руки стали заметнее потёртости от письменной кисти. Ветер пробежался по траве, покачивая золотые лютики, и клёны зашептались между собой, скрещивая иногда ветки в сотне рукопожатий. На сухой коре были вырезаны инициалы «Б+Х» и забавная рожица, сделанная ребёнком. Кагами протянул руку вперёд, коснулся указательным пальцем тёмно-синего тёплого нагрудника и тут же дёрнулся назад, когда отвращение к самому себе накатило на него волной. Он скорчился и отвернул голову к реке, несколько раз поверхностно вздохнул, напрягая плечи. Это тупик. Это узлы из синих ленточек, тянувшиеся до самого горизонта — тропа из шёлка, каждое направление которой вело к западне: везде был сухой отказ, безразличная правда, как резкие щелчки по лбу, и во рту всё пересыхало при мимолётных взглядах на хаппури, на прикрытые веки, короткие частые ресницы, красные метки и на губы, губы. «Ты безнадёжен, — Кагами прижался щекой к своему плечу и зажмурился, прислушиваясь к шуршанию кленовых листьев и чужому ровному дыханию. — Где твоя гордость, Учиха? Где? Неужели не понимаешь, что тот поцелуй... — он невольно сжал зубы. — Ты ему не нужен, никогда не был и не будешь, прекрати об этом думать». Борьба с мыслями, однако, не закончилась однозначной победой, когда все противоречия были стёрты, когда все синие ленточки — распущены и чувства — растоптаны. Сенсей зашевелился, двинул плечами, поморщился, и тогда Кагами торопливо отступил, встряхивая головой. Он порылся в своей сумке, отыскал в ней карандаш и клочок бумаги и быстро, не особо думая, набросал записку. Слова распирали его изнутри. Вместо тысяч извинений, тысяч сожалений появилась всего пара предложений, лживая благодарность за откровенность: строки небрежно ползли в правый верхний угол, путались из-за странной дымки, стоявшей у Кагами в глазах. Ринако, его мать, повторяла: «Почерк — это отражение самого тебя, сынок, а не только способ сообщить о чём-то миру». — «Правда? — Кагами начал старательнее выводить фразы на листе тонкой бумаги, затем вздохнул, поспешно перечёркивая пару символов. — Мама, а что говорит это обо мне?» — «Что ты совсем ещё юный и честный, — она пригладила его волнистые волосы, мельком разглядывая повязку с символом деревни на столике с масляной лампой и ароматными свечами. — Но иногда твои мысли противоречат сами себе, об этом говорят твои исправления. Ты бежишь впереди телеги». — «Ну, — Кагами сконфуженно улыбнулся, — по крайней мере, ты меня не назвала глупым, это ведь тоже легко читается по почерку». — «Глупые люди никогда не признают, что они глупые». В написанной записке тоже были исправления, особенно жирно Кагами перечеркнул своё «всегда ваш, Кагами», густо краснея и долго перечитывая одно и то же с десяток раз. Наконец он придавил клочок бумаги камнем, положив его на видное место, и сморгнул туман, а в голове до сих пор крутилось касание чужих шершавых губ, грубость, жест — то, как сенсей держал его за подбородок, секунду оценивающе разглядывая лицо. Весь мир тогда сошёлся на нём одном — на белых волосах, на тусклых рубиновых глазах, на тонкой полоске губ и красных отметинах. Дом. Деревня. Целая страна Огня. Всё померкло, потеряло всякое значение — лишь бы только сенсей продолжал смотреть на него, пусть в этом взгляде не скрывались ни нежность, ни капля тепла — сплошной мороз. Кагами был способен увернуться от куная, даже не видя его, мог уйти от, казалось бы, неизбежного удара, выскользнуть из захвата, а затем сделать ответный выпад, но когда перед ним стоял не противник, не вражеский шиноби, не лезвие катаны — он застыл. Застыл и даже не попытался отвернуться. Хотя сумел бы. Всего один поворот головы — и сенсей бы оставил поцелуй у него на скуле, всего лишь на скуле. — Простите, — Кагами с тихим укором приложил ладонь к повязке, провёл пальцами по стальной пластине, — шиноби действительно не должен поддаваться чувствам. Влюблённый дурачок, вы ведь так считаете, правда? Вместо ответа вдалеке закаркали вороны. Кагами, в последний раз пересчитав царапины на синей броне, развернулся и тронулся с места — сначала медленно и неуверенно, давя в себе желание обернуться назад, затем — всё быстрее, быстрее, переходя на бег. В надежде не пересечься в доме ни с отцом, ни с братом, ни с мачехой он мчался вперёд: меньше всего ему хотелось объяснять, откуда у него на щеках и скулах такой шальной румянец и взгляд непостоянный. Губы до сих пор горели от того касания. Мысли путались, переплетались, как в венке из ромашек (стебельки к голове, цветы — наружу), и вся деревня вокруг отошла на второй план: запах рамена, чая, орешков, лай собак из псарни клана Инузука, самодовольные смешки весенних выпускников, генинов, которые уже с гордостью носили налобные протекторы с символом деревни. Кагами едва смотрел на дорогу, за что и поплатился — столкнулся плечом о чужое плечо прямо у посудной лавки мачехи и с трудом устоял на ногах. Раздался грохот, звон и треск, и по песчаной дороге разметались расписные осколки чайника, выскользнувшего из открытой картонной коробки. Люди вокруг зашептались. Старик, тоже упавший на землю с растерянным охом и теперь сидевший в пыли, нахмурил редкие чёрные брови и с заметным возмущением заговорил срывавшимся голосом: — Этот чайник стоил целое состояние, недотёпа. Ты мне за него заплатишь, слышишь? Вернёшь каждый потраченный рё. — Прошу прощения, — набрав побольше воздуха в грудь, Кагами подал ему руку, — я вас правда не заметил. — Вот молодёжь пошла, — раздражённо выдохнул старик, — все сплошь слепые и наглые, благо у тебя хватило мозгов хотя бы извиниться. — Вот, — Кагами вытянул из сумки завалявшийся оранжевый купон и извинительно улыбнулся, — у меня с собой ни одного рё нет, но если вас утешит, этот купон даёт аж пятьдесят процентов скидки на любой товар в посудной лавке. — Ну и на кой чёрт мне этот купон? — заиграл желваками старик, тем не менее принимая клочок оранжевой бумажки с чёрным крошечным шрифтом. — Я больше не собирался там ничего покупать, мне нужен был только чайник. — Я помогу, — Кагами принялся поднимать осколки, порезал пальцы об один, вытер кровь о штаны и собрал всё обратно в картонную коробку. — Пойдёмте, вам поменяют разбитый чайник на новый, гарантирую. Старик ещё долго ворчал: ворчал, когда принял коробку в руки, ворчал, когда зашагал следом, ворчал, когда они перешагнули через порог посудной лавки. Над дверью застучала связка мелких ракушек, и Кагами уже знал, с чем столкнётся внутри: это будут белые шкафчики, ковёр из выделанной шкуры волка и фарфоровые чайники, красовавшиеся на верхних полках, казалось бы, целую вечность. Начищенные до блеска, расписные, с изящными носиками, они всё никак не могли найти покупателей, будь то расфуфыренные дамы с набитыми рё кошельками или коллекционеры, готовые с руками оторвать тонкую мастерскую работу. Брали в основном скромную глину. В светлом зале, заставленном керамикой, пахло ванилью и жгучим молотым кофе, от которого кружилась порой голова, и отовсюду торчали кованые фигурки черепах, напоминавшие о необъятном океане, о странной тоске по нему. Кагами сделал ещё один шаг, когда его несильно, но ощутимо подтолкнули вперёд — сначала к декоративному столику с рюмочками с новым сортом чая на пробу, потом — к грубому широкому прилавку, где лежал толстый каталог с гладкими листами. Он, покосившись невольно на коробку старика, набрал в грудь побольше воздуха, но говорить пока не спешил. Его взгляд цеплялся за ящики, набитые опилками, за древний сундук с проржавевшим замком, за двух манекенов в клановой одежде и за распечатанные письма, целую связку, сложенную на массивном комоде у старого портрета и короткой свечи перед ним, по которой в посудинку скатывались восковые слёзы. Асами Учиха, хранительница посудной лавки, стоя к ним спиной, перебирала зелёные, точно нефрит, чашечки последнего сервиза, прибывшего из Страны Чая ещё до начала войны. Её длинные угольно-чёрные волосы с белыми крашеными кончиками струились вниз, до самого пояса; летний тёмно-фиолетовый сарафан доходил до колен, длинные чёрные перчатки без пальцев скрывали тонкие руки до острых локтей, повязка-протектор блестела на поясе. Сбоку от неё стояла белая керамическая кружка с маком, над которой поднимались облачка белого пара, быстро растворявшиеся в воздухе. «Ну? — подал голос старик, оценивавший каждый чайник. — Долго ты ещё будешь ворон считать?» Кагами уже открыл рот, чтобы нарушить молчание, когда Асами сама оторвалась от своей работы и приветливо им улыбнулась, приближаясь к прилавку, где, кроме статуэток черепах, лежала ещё связка чёрных лент и мулине. Она сдула длинную чёлку и оперлась локтями о столешницу, тёмные глаза, обрамлённые редкими, но длинными ресницами, смотрели на обоих посетителей с профессиональным вниманием. Под её веками тоже пролегли следы бессонных ночей, которые стали такими обыденными для многих, кто ждал известий с фронта: «Кто жив? Кто мёртв?» Розовые румяна на её щеках прятали неестественную бледность и чуть-чуть — длинный тонкий шрам, пересекавший вытянутое, как блюдо, лицо. В маленьких ушах сверкали серьги-гвоздики, фиолетовые, аметистовые. — Ба, — Асами выразительно подняла тонкие подрисованные бровки вверх, переставив маленькую черепашку-статуэтку к кованой подставке для бумаг, затем щёлкнула пальцами и забрала забытую кружку, делая глоток терпкого кофе. — Наверное, с неба скоро посыплются овцы, а я даже зонтика не взяла. Что стряслось, дорогой, почему так рано? — Да так, пустяки, не берите в голову. В последнее время у меня многое идёт наперекосяк: там мелочь, тут мелочь, всего и не перечесть... — Кагами пропустил мимо ушей это режущее слух «дорогой» и начал старательно подбирать слова. — Но кое-что всё-таки случилось. Понимаете, госпожа Асами, так уж вышло, что исключительно по моей вине у этого господина разбился чайник. Не могли бы вы его поменять? На чайник. На какой-нибудь чайник. — Желательно с похожей ценой, уважаемая, — старик поставил коробку с осколками у своих ног. — И желательно, чтобы он мне тоже понравился, как и прежний. Видите ли, это подарок, так что уж потрудитесь найти для него достойную замену, м. — Какая трагедия, какой кошмар, — вздохнула показательно Асами, прищурившись. — В самом деле подарок на день рождения? В таком случае я уж точно вам отыщу что-нибудь подходящее. Но какая жалость, в самом деле! Тот чайник был чудесной работы, прямиком из Страны Воды, такие сейчас у нас в деревне большая-большая редкость... — она приблизилась к полкам с выставленными чайниками, будто совершенно забыв про Кагами, который так и остался на месте, почёсывая затылок и ища повод скрыться с её глаз долой. — Как вы относитесь к однотонным чайникам, господин? На выбор есть синие, лиловые, чёрные, белые, даже зелёные, но вы, наверное, предпочтёте роспись... хм... — Да, роспись будет предпочтительнее, — закивал старик, пока Кагами начал отковыривать на своих пальцах следы крови от тех глубоких царапин — они неприятно саднили. — Моя супруга, так уж вышло, любит лаванду всей своей душой. Нет ничего больше с лавандой? — Есть васильки, — протянула Асами, пригубив снова кружку, — а также пионы, розы, тюльпаны... У нас, кстати говоря, тюльпаны пользовались огромной популярностью в последнее время, не хотите посмотреть? Вероятно, они тоже могут вам приглянуться... Кагами, — позвала она, когда старик принял в руки чайник с тюльпанами, — тебе, может быть, тоже есть что сказать? Ты всё-таки в цветах разбираешься гораздо лучше моего. — А... ну... я рассчитывал, вы сможете обойтись и без меня, — Кагами завёл руки назад, чтобы Асами не заметила его случайных порезов, иначе не отстала бы. Затем он вздохнул, обвёл критичным взглядом чайники. — Какие чувства вы хотите вложить в свой подарок? — Что-то про любовь, — старик пожал плечами, — желательно про счастье ещё и красоту. — В таком случае на вашем месте я бы ни за что не брал чайники с бегониями или гортензиями, даже если они выглядят богато, — он мысленно уже хотел уйти из прожектора внимания: щёки его ещё пылали, а в голове был сплошной кавардак. — Вы лучше присмотритесь к лилиям. Они, правда, не обозначают любовь в прямом смысле, но знаете, если ваша супруга хоть капельку разбирается в языке цветов, ей будет приятно, скорее всего. Конечно, я ничего не гарантирую... — Так это же дешёвка, — фыркнул старик, ставя обратно чайник с тюльпанами, — всего-то... Да если моя жена узнает, что я на неё потратил сущие копейки, она будет в ярости. — М-м-м, — протянула Асами, придвинув табуретку и достав с верхней полки чайник с лилиями, который она вскоре поставила на прилавок: он был маленьким, но изящным, с коротким носиком и очень чётким рисунком. Лилии, казалось, вот-вот заблагоухают. — А когда вы брали у меня чайник с лавандовой росписью, вас как-то не смутила большая скидка на нём... какие-то двойные стандарты, уважаемый, не находите? Если цена в вопросе для вас важнее, посмотрите на ту полку, но вам придётся за них доплачивать. Это ведь чистейшая кирийская работа. — Ладно, — вздохнул старик, почёсывая челюсть, — давайте уже свой чайник с лилиями. Старик придвинул коробку с осколками к прилавку, дождался, пока новый подарок для его супруги запакуют как следует, взял его бережно в руки и сиплым голосом попрощался: «Всего хорошего» — как раз перед тем, как дверь за ним захлопнулась, и ракушки прощально застучали друг о друга. В посудную лавку вернулось спокойствие. Маленький мирок с кофейными зёрнами в баночках, чайными смесями в сундучках и сервизами на полках пронизывала сеть из золотых лучиков. Ошпаренный теплом мрак попрятался по углам, заполз за стены, на потолок и на чердак — куда угодно, лишь бы подальше от жгучего солнца и от его летнего беспредела. Кагами тоже намеревался уйти. Он почесал растерянно щёку, всё ещё не сдвигаясь с места, пока Асами быстро допивала кофе и перепроверяла большой каталог с керамикой, фарфором и глиной. Она водила пальцем по страницам, не отрывая какое-то время от них взгляда, после вздохнула и поставила со стуком опустевшую кружку. Хоть с её губ не исчезала улыбка, резковатые движения и блестящие, будто от слёз, глаза сигнальными огоньками оповещали, что что-то было не так, что-то случилось, пошло не по плану. Через пару мгновений её мозолистые пальцы уже сжимали маленькую кофейную баночку, тёмные зёрна из которой начала грызть чугунно-деревянная кофемолка, скрывавшаяся в полутени подобно куноичи-шпионке. Над ней висели травы, связанные в букетики чёрной верёвочкой — мелисса, шалфей, тархун, — и подробная инструкция о том, как правильно заваривать травяной чай. Кагами развернулся и коснулся уже дверной ручки, когда Асами подала голос. Он чувствовал её взгляд между своими лопатками. — Что же, за чайник я попрошу тебя позднее помочь мне с одним порученьицем, дорогой, ну а пока не желаешь ли кофе? — она шуршала страницами. — Из старых запасов ещё немного осталось. — Спасибо, но нет, — Кагами покачал головой, повернувшись снова лицом к прилавку, — мне всё-таки нужно идти, понимаете, дела, задания, сенсей будет... — он сглотнул, — да, у меня как раз было одно поручение. — Я, правда, не знаю, какой кофе тебе нравится... — накручивая на палец белую прядку, продолжала Асами, словно даже не услышав его. — Но могла бы заварить, допустим, кофе из Страны Реки, у него особый вкус, я лично на нём уже где-то вторую неделю сижу, он крепкий, но потом даёт такое послевкусие... не все оценят, конечно, но почему бы раз в жизни не попробовать, — она почти промурлыкала. — Что скажешь, м-м-м? — Я пробовал, но мне как-то не понравилось, не совсем моё, понимаете. Я предпочитаю что-то более... Скажем, мне больше понравился кофе из страны Ветра, — Кагами смотрел на кофемолку. — Он такой... острый и терпкий. — В таком случае у нас совершенно разные вкусы, — протянула она с какой-то неясной обидой, — может быть, тогда из Страны Чая? Они, конечно, кофе занимаются лишь частично, больше по чаю, но у них есть один сорт — сладковатый и такой ароматный... — Госпожа Асами, я пойду уже, — Кагами сжал руки за спиной. — Ну, знаете, дела. — В самом деле? — Асами издала сдавленный смешок. — Прости, иногда я слишком увлекаюсь: всё-таки кофе, да и все эти чайники... Знаешь, они для меня дороже всяких самоцветов: смотрю на один, вспоминаю о другом, и нить разговора как-то сама собой уходит, забывается, — она выпустила из рук прядку и спросила скорее из вежливости, чем из интереса: — Так в чём дело, дорогой? — Абсолютно ни в чём, госпожа Асами, — упрямо повторил Кагами, заметив, как та снова увела взгляд в сторону кофемолки и баночки кофе, который был подписан как «шоколадный». — Уф, что-то я устал, — он смахнул остывший пот со лба, — я, наверное, пойду. Знаете ведь, сенсей любит нас как следует погонять. — Точно не будешь кофе, дорогой? — уточнила она, засыпая в кофемолку ещё кофейные зёрна. — Я вот сейчас буду готовить тот самый сорт, из Страны Чая — всё-таки у него есть особые нотки, я бы сказала, приятно-ореховые... — Точнее не бывает, госпожа Асами, — Кагами отсалютовал ей, натянув на лицо кое-как, с трудом, ту разбитую улыбку, которая быстро сошла с его лица, стоило ему под неопределённый кивок покинуть посудную лавку. Уличное солнце сразу коснулось его щёк, с которых уже сходил предательский румянец. Нагретый воздух дрожал, пыль облаками взмывала вверх из-под сандалий, и Кагами помчался в сторону квартала Учих — к дому. Сменялись здания, один магазин за другим, одна аллея за другой, пока позади не остались большие ворота с символами клана. Древние деревья, вяз и ясень, отбрасывали тяжёлые тени на нагретую каменистую тропу, на несколько клумб с крупными фиолетовыми колокольчиками, которые покачивали своими венценосными головами, когда на них налетал лёгкий ветерок. Кругом копошились люди. Черноглазая ребятня со сбитыми коленками скакала возле качель, гоняла кожаный мяч от одного конца улицы до другого; старики сидели на ступенях, некоторые закуривали самокрутки, другие ворчали на молодёжь — на стайку подростков, которые прыгали по крышам, взбирались на деревья, свистели, кричали, тренировались вместе, швыряя сюрикены в соломенных манекенов. «Избалованные, — ругалась одна старушка, поглаживая кота, рыжего и толстого, на своих больных коленях, — куда ж их отпустишь-то на задание? Гляньте-ка на них, совсем ещё зелёные, большинство даже шаринган свой ещё не пробудило, а уже горделиво носят имя клана...» — «Вот-вот, а я о чём, сестра, — кивала её собеседница, — сомневаюсь, что они даже убить кого-то смогут». — «Не смогут, конечно, у них же сплошной ветер в голове!» Кагами сбавил темп. Отдышался. Пригладил растрёпанные волосы, поправил повязку. Его дом находился на окраине, оттуда окна смотрели на реку Нара: это был приземистый двухэтажный дом, с маленьким садиком, без пристроек, который не отличался от остальных ровным счётом ничем, кроме пурпурных занавесок на окнах. В небе кружили речные чайки — целая белая стайка; они иногда покрикивали и продолжали парить, сливаясь с тонкими лепестками облаков, оторвавшихся от грозовых туч на кромке горизонта. Кагами приостановился, когда заметил перед домом длинный стол со всякой всячиной на нём: от деревянных солдатиков вплоть до выкованных в домашней кузне колец, цепочек и почти декоративных кинжалов. Бирки с ценами в рё шевелились, точно крохотные чернильные букашки, а полупустая банка с купюрами и монетами стояла на самом краю, подписанная как «Домашняя распродажа». Всё было под сомнительным надзором Минори, который откинулся на спинку стула с книжкой на лбу и тихонько посапывал, пока вялый ветерок ерошил его чёрные длинные волосы, вновь затянутые в низкий хвост. Когда с другого конца улицы раздался детский визг, он подскочил на месте: «Я не сплю, не сплю, в жизни никогда не спал!..» — и только потом обнаружил перед столом Кагами, который крутил в руках подкрашенную фигурку короля, оставшуюся от старого набора шахмат. На потёртой в углах доске были ещё пешки, кони, слоны, ладьи и ферзи, чёрные и белые... Шумели листья древнего раскидистого боярышника, коронованного белыми цветами: он остался один во всём квартале клана, высокий, с серой корой, другие же во время начала застройки вырубили из-за рыбного запаха в мае-июне. На этот рука не поднялась. Минори облегчённо выдохнул, поднимая книгу «Исповедь бродячего пса». Этот выдох означал: опять ты. Он вдруг расплылся в улыбке, придвинулся к самому краю стола, проверив быстрым взглядом, всё ли было на месте, а затем, пробежавшись по столешнице пальцами, заглянул в глаза с таким выражением, будто знал всё и всё его непременно касалось. Кагами тоже вздохнул и собирался просто пройти в дом, но его остановили — взгляд, трудно читаемая улыбка, с намёком вздёрнутая бровь. Минори то ли был рад, то ли встревожен, то ли просто устал, то ли ему сильно напекло голову. — Как прошло свидание? — протянул он, проглотив последний слог. — Вы хотя бы за ручки подержались, а, братец? — он зачесал волосы назад, затянул потуже красную резинку на затылке. — Или дело зашло дальше, м? — Что? Ничего... я... боже, — Кагами сильно сжал переносицу, пытаясь собраться и привести себя в чувство, но вместо этого в груди свернулось мрачное отчаяние. — То есть вы даже не поцеловались? — Минори взял в руки деревянного солдатика, повертел его в обе стороны, поднял глаза. — Печально. Я-то думал, что у вас бурный роман закрутится. Не открыто, конечно, а так, тайком, но это же тоже не плохо... Я вообще не понимаю, что ты в нашем Хокаге нашёл. Вечно ходит хмурый, недовольный. Наверное, он даже улыбаться разучился, если вообще когда-то умел. — Минори, — тяжело вздохнул Кагами, — лучше бы ты не лез не в своё дело. — Как это не лезть, когда дело касается непосредственно моей семьи? — Минори поставил солдатика на место, проверил ценник на нём, подмигнул девчонке, которая проходила мимо в венке из золотых одуванчиков. — К тому же меня достали твои печальные вздохи. — Минори, — Кагами нервно потирал налокотники, — я, конечно, всё понимаю, у тебя шило в одном месте, нос длинный и руки загребущие, но в этот раз лучше бы ты остался в стороне. Объясни мне по-человечески, зачем нужно было рыться в моих вещах? Золото там было спрятано, что ли, не понимаю? — он начинал хмуриться. — Ты хоть представляешь, что натворил? Мог бы хотя бы в этот раз усмирить своё любопытство. — Ну прости, что заставил тебя признаться, — без капли сожаления протянул Минори, — рано или поздно тебе всё равно пришлось бы это сделать, но в вашем случае лучше уж чтобы это было рано — а то вдруг он ещё от сердечного приступа помрёт, пока будет ждать, — он усмехнулся своей шутке, проводя ладонью по волосам, — я лично не вижу ничего плохого — ну признался ты, ну и что с того? — Да на мне теперь будет висеть пожизненная бирка «идиот», и всё из-за этих дурацких писем. Я же ему в глаза даже посмотреть больше не смогу, — сдавленно откашлялся Кагами, всё ещё пряча ладони от чужих глаз. — Ты хоть представляешь, что он обо мне думает? Правда, Минори, лучше бы ты оставил всё как было. — Тогда объясни мне, какой смысл был вообще их писать? — заканючил Минори с откровенным недоумением. — Если бы не я, ты бы до сих пор ходил за ним с глазками влюблённого щеночка. Знаешь!.. — он хотел продолжить, но, видимо, заметил поникшие плечи и мутный взгляд. — Так, рассказывай, что случилось. Он что, тебя обидел? Он... — Последствия случились, — Кагами перевёл дыхание, оставляя позади стол для распродажи всякого мусора. — Прошу тебя в последний раз: не ройся в моих вещах, если не хочешь, чтобы я отплатил тебе тем же. — Отплатит он, — откровенно фыркнул Минори, — знаешь что, у меня нет от тебя ни одного секрета, так что тебе придётся потрудиться, чтобы нарыть на меня компромат. Ты под моей кроватью найдёшь разве что пыль, и знаешь, я бы на твоём месте поискал кого-то своего возраста... — он опомнился, когда Кагами скрылся за дверью. — Ну Кагами, ты чего? Я же пошутил. Это всего лишь шутка. И те письма... всё же к лучшему всегда, правда? Слышишь меня, Кагами? Я не хотел! Кагами, не снимая чёрных сандалий, взбежал вверх по лестнице, поблагодарив судьбу за то, что не застал в доме отца — тот снова был на службе. Он бесшумно прошёл в свою комнату и защёлкнул за собой простой замок, прислонившись к двери спиной. Выдохнул. Его, опытного шиноби, джоунина, защитника деревни Скрытого Листа, встречал хаос, сотворённый им же самим: весь рабочий стол в углу занимали картонные коробки из-под лапши, там же лежали палочки, скомканное полотенце, футляр от флейты, виток зубной нити и откуда-то взявшаяся измятая пачка сигарет с изображением синего кролика. С высокой строгой кровати сползли подушки и одеяло, словно белые гусеницы. Даже комод напоминал гнездо чёрных гадюк. Из выдвинутых ящиков торчало небрежно сложенное праздничное кимоно, юката, домашняя одежда, среди которой затерялась даже пара папок с дополнительными материалами, до сих пор не пригодившимися. Бардак. Кагами несколько мгновений смотрел на бледно-жёлтые занавески, которые трепетали, когда внутрь, через стеклянную глазницу дома, проникал ветерок, пропитанный запахом близкой реки и цветущего боярышника. Он провёл по лицу ладонями, краем уха слушая шёпот заметок о миссиях. Они висели на стене, над деревянным ящиком: записки, кнопки, булавки, клочки из справочника о ядовитых растениях и большая карта окрестностей. Пыль, всюду была пыль. Она лежала толстым слоем на полках, на подоконнике с махровой фиалкой, налётом покрывала каждую статуэтку в форме лягушек, черепах, ворона, раскрывшего клюв словно бы в немом карканье, и напоминала о том, что в комнату его наведывались лишь в крайних случаях — не для уборки, а для того, чтобы опять убедиться, что в ней никого не было. Отец с ворчанием заходил позвать его на семейный ужин, но чаще всего встречал тишину, мачеха заглядывала внутрь без единой капли любопытства, переставляла изредка горшочек с фиалкой поближе к солнцу и открывала окно, проверяя металлическую подставку с кинжалом и старыми кунаями с зазубринами, а Минори... он совал свой любопытный нос куда ни попадя. Кагами маленьким ураганом стал переворачивать всё вокруг: искал вещи, перебирал их, проверял. Ухватив притаившийся после задания рюкзак в углу, он забросил в него старую отцовскую флягу, поблёскивавшую начищенным стальным бочком среди скрученных простыней на кровати, хлебные сухари, купленные пластинки сушёной говядины, найденные возле полупустой чернильницы на столе, набор метательных ножей, нитки, флейту, запасную одежду... Это была его любимая тёмно-зелёная кофта с символом клана на плече, её покупала Ринако, его мать, три года назад — и за это время он не вырос ни капли, так и остался «карликом, которого придавило валуном в детстве» — так шутил Данзо. Шутить он, разумеется, не умел. За кофтой в рюкзак полетели тёмные штаны из жёсткой ткани, почти мешковины, и собранная им же аптечка, спальник. Кагами ногой задвинул высунувшийся из-под кровати справочник по растениям и коробку, где раньше хранились его тайные признания, его надежды и отчаянная любовь, от которой перехватывало дыхание. Он со вздохом приблизился к окну, раздвинув занавески шире, и вдохнул воздух полной грудью — ему с детства нравился запах реки, запах течения и камышей. — Кагами, пожалуйста, — постучался в его дверь Минори, — я ведь не со зла. — Всё мы делаем не со зла, а потом оказываемся в луже, — протянул Кагами, попробовав сжать кулаки, но тут же едва не зашипел: порезы были достаточно глубокими, а он их даже не обработал. Дурак. Ему нужно было в ванную, там вода, там бинты, уж очень ему не хотелось использовать собственную аптечку. — Я не хочу сейчас говорить, Минори. — Я, конечно, знал, что ты не понимаешь шуток, но не настолько же, боже, — раздалось из-за двери. — Я не уйду, пока ты не выйдешь. И даже не вздумай выпрыгивать из дома через окно. В прошлый раз ты себе чуть ногу не сломал, напоминаю. — Да, действительно, — продолжал тянуть Кагами, — если я сломаю ногу, не смогу выполнять миссий, а что из этого выйдет? Беда выйдет, Тобирама-сенсей... будет разочарован, наверное, — закинув рюкзак за плечи, он тряхнул головой, пытаясь избавиться от навязчивой мысли, от которой у него замирало сердце: может, стоило его поцеловать во сне? — Хотя тогда бы мы не пересекались какое-то время... хм... может, действительно сломать ногу? — Что ты там за чушь порешь, — проворчал Минори с другой стороны, — твой сенсей в любом случае будет недоволен, ты вообще видел его лицо? Мне кажется, его не развеселит даже выигрыш в лотерее, а твои удачные миссии он воспринимает как должное, так что успокойся уже и давай поговорим как взрослые люди. — Взрослые люди? — Кагами начинал злиться. — Взрослые люди подсовывают чужие любовные письма начальству, значит, да? Минори, во имя всего святого, вернись уже к своей распродаже — а я тут как-нибудь разгребу последствия. — Какие такие последствия, хотел бы я знать? — поинтересовался Минори, его голос, предназначенный для всего, но только не для пения, звучал как будто из другого измерения, из-под воды. — Что такого страшного могло случиться? — Много чего, — Кагами поджал губы, отпирая дверь. — Я в ванную, а потом уйду. — На сколько? — Минори помрачнел, а затем заметил глубокие порезы на его руках. — Кагами, ты дурачок? Ты где так порезаться успел? Ну-ка пошли! — он схватил его за запястье, а Кагами не стал вырываться. — Двадцать пять лет, а мозгов в голове ни грамма. — Это случайность, — Кагами оказался в ванной, протянул руки к умывальнику, пока Минори копошился возле зеркала, за которым они хранили домашнюю аптечку, большую, с бинтами, перекисью и нитками. — Просто порезался об осколки чайника. — Ну в самом деле мозгов ни грамма, — заворчал Минори. — Ты когда-нибудь о себе думаешь, джоунин ты абрикосовый? Мало того, что в доме не показываешься иногда по несколько недель, а теперь ещё приходишь, чтобы... чтобы что? — он повернулся, осматривая рюкзак за его плечами и сжимая в руках перекись. — Давай сюда руки. — Они не серьёзные, зажили бы сами, — Кагами хотел отмахнуться, но тут же зашипел, когда раны защипали так, словно это тысячи муравьёв разом решили обжечь своим ядом его кожу. Он прикусил губу. — Я уйду на некоторое время, Минори. Пусть отец не беспокоится. — М-да, а мне выслушивать его бурю: «Легкомысленный оболтус, он что, забывает, что у него семья вообще-то есть? Я тут, значит, места себе не нахожу, а он...», — копировал отца Минори, кривляясь и параллельно перебинтовывая ладони Кагами. — Он с меня скальп снимет, если я тебя сейчас не остановлю. Может, тебя переубедит тыквенное карри, а? — Нет, — Кагами подвигал перебинтованными руками, делая шаг назад, — просто мне нужно время, ладно? Соберусь с мыслями — и снова буду в строю. — Ты только там опять не покалечь себя, — вздохнул тяжело Минори, убирая аптечку обратно и рассматривая результат своей работы. — Но что всё же стряслось? От простого «нет» ты бы не стал так убегать, правда же? — он заглянул ему в глаза. — Правда, Кагами? — Я не буду об этом говорить, ладно? — Кагами прикрыл глаза, разворачиваясь и выходя из ванной. — Со мной всё будет в порядке, можешь не волноваться лишний раз, меня там ничего не убьёт, да и вряд ли кто-то вообще станет меня убивать в ближайшее время. К тому же я вполне могу за себя постоять. Шаринган, — он снова осмотрел ладони и пальцы. — Больше не трогай мои вещи, Минори. — Ага, — Минори позади неопределённо пожал плечами. — Ты только возвращайся. — Фиалку не забудь полить завтра, — Кагами начал спускаться по лестнице. — Боже, да полью я фиалку твою, не парься, — фыркнул Минори. — Вали уже, раз надо. Кагами сдержал улыбку и припустил из дома, оставив позади родные стены и закутки, излюбленные уголки тёмного чердака, где лежали старые инструменты и брошенные вещи: маленькая одежда, ненужные книги, ещё кунаи с зазубринами, детские игрушки, собиравшие теперь пыль. На очередном повороте он проверил содержимое рюкзака — не забыл ничего, взял даже немного рё. На широких улицах ещё было много народа: люди задерживались возле лапшичной, курили в подворотнях дешёвый табак, дети гоняли бродячих кошек, наружные столики небольшой забегаловки «Крабовые клешни» также занимали люди, щёлкавшие палочками и дотягивавшиеся до риса с морепродуктами. Поджаренные кальмары лежали веерами на белых, сверкавших чистотой тарелках, а в высоких стаканах с водой или соками, саке болтались кусочки льда, они постукивали каждый раз, когда на столах, накрытых красными скатертями, начинали двигать посуду, выделяя место для ещё одного блюда. Пахло жареной говядиной, рисовыми чипсами, соевым соусом, свежей речной рыбой — запахи, вылетавшие из магазинов и ресторанчиков, смешивались, и было уже не разобрать, с какой стороны тянуло чешуёй, а с какой — куриными колбасками. Между зданиями висели бельевые верёвки и гирлянды. Солнце раскалённой лампой обжигало небесную синюю кожу, которая выцветала, тускнела, и лишь клочки облаков, точно белые бинты, скрывали болезненные ожоги; яркий свет водопадами золота скользил по стёклам, отражался в каждой пряжке, в каждой застёжке и ведре возле общего большого колодца, вокруг которого, как черти, скакали генины: одни обдавали других водой, вторые, тыкая пальцами в бумагу с миссией, восклицали: «Первое задание! Спорим, мы выполним его круче всех?» — «Ага, как же, — говорили третьи, — для того, чтобы выполнить задание "лучше всех", нужно и быть лучше всех, а вы едва ли можете пользоваться техникой превращения, о чём тут ещё говорить-то?» — «Все вы, Нара, зануды». Кагами сбавил темп, шагая по песчаной дороге, исполосованной колёсами повозок, и размышлял, как скоро бы проснулся сенсей, что он подумал бы, не обнаружив никого рядом?.. Он тут же отмахнулся от этой мысли. Лучше обо всём забыть, надеть на себя шоры, чтобы видеть только путь впереди, и ни одного воспоминания по бокам, никаких грубых прикосновений, никакого безразличия в чужих глазах, от которых скручивало желудок в узел. На противоположной стороне улицы, зажатый между жилыми домами, теснился крошечный магазинчик цветов: вход его прикрывал зелёный козырёк, под которым лежала тёмная тень, как шкура чёрной гадюки, там же стоял небольшой столик, баночки, ножницы и секаторы... Девушка-подросток, высокая, нескладная, с короткой светло-русой косичкой, меняла воду в вёдрах с тюльпанами и лилиями. Бывало, она останавливалась, потирала руки, исколотые иголками молодых роз, улыбалась цветам и проходившим мимо людям. Её протектор, символ деревни, висел пристёгнутым на поясе, переливался, отражал в себе гладкие лепестки и стебли — и изредка под козырёк юркал паренёк примерно того же возраста, таща в обоих руках по ведру с водой из колодца. Он с выразительным «фух» ставил свою ношу на землю и плюхался на длинную скамью у входа, тяжело дыша и стирая пот из-под носа. Белые волосы выдавали в нём кровь клана Хатаке. Несколько раз из магазинчика выглядывал седовласый мужчина без левой руки, его глубокий голос звучал на всю улицу каждый раз, когда паренёк скрывался в тени, в зарослях орхидей в горшочках и оттуда, как из своего форта, следил своими светло-серыми глазами за девушкой, которая собирала маленькие букетики и тоже ставила их в вёдра со студёной водой. «Скажи, — говорил паренёк, — Маки, ты же не собираешься всю жизнь заниматься своими цветочками?» — «Почему нет? — девушка остановилась. — Не всем же воевать, Рюдзи. Ответь, кому могут понадобиться мои способности на поле боя? Я ведь даже не чуунин, едва генином стала...» — «Ты просто не старалась, — Рюдзи принюхался к орхидеям, — тебе всего-то надо постараться, и тогда... тогда мы с тобой весь свет увидим, веришь?» — «Не верю, — покачала головой Маки, — ты всегда говоришь много, а делаешь мало». — «Ну Маки, — ласково позвал он, — на войну тебя всё равно никто не отправит, а вот на лёгкие задания — пожалуйста. Денег заработаешь для своего отца, не знаю, может, к тому времени и протез руки сделают отличный, но его всё равно надо будет покупать...» Маки вздохнула, отрезая поникшее соцветие алой розы, вялые лепестки осыпались на стол. Рюдзи тоже коротко выдохнул, ёрзая на скамейке, а затем он заметил Кагами и помахал ему рукой с широкой улыбкой. — Эй, Кагами, снова за цветами? — спросил он, крича почти на всю улицу, так что люди начали оборачиваться, и Кагами поспешил сократить дистанцию. — Маки, вот ты споришь со мной, а Кагами в нашем возрасте тоже был генином, и ничего. В свои двадцать пять он уже джоунин. Мы тоже так можем. — Вообще-то, — Кагами усмехнулся, — вы в самом деле хотите быть шиноби? — А кем же ещё? — рассмеялся Рюдзи. — Я вот точно не хочу всю жизнь пыльцу от футболки оттирать — сдалась она мне. Маки ведь тоже хочет увидеть мир, пусть и молчит она, как партизанка. — Кагами, тебе завернуть, как обычно, эдельвейсы, да? — спросила Маки с кроткой улыбкой. — Красивые цветы, я не удивлена, что они вам нравятся. Вашей девушке, наверное, тоже — всё-таки они редкие. У нас не растут. — А... да... — Кагами почесал затылок, — девушка действительно в восторге. — Я же говорил, что у него есть кто-то, — пихнул Маки в бок Рюдзи. — Молчи, Рюдзи, — Маки мгновенно покраснела и сунула ему в руки пустое ведро, — вот, лучше иди ещё принеси воды, у нас она снова скоро закончится, а то я папе скажу, что ты всё это время посетителей отпугивал своей лыбой до ушей. — Эй, чем тебе моя улыбка не нравится? — спросил обиженно Рюдзи, когда Кагами забрал эдельвейсы из рук Маки и благодарно кивнул, оставляя спорщиков наедине. Кагами, больше никуда не сворачивая и ни на что не отвлекаясь, направился к главным воротам деревни. Дорога вела сначала далеко вперёд, к указателю, где он тут же наткнулся на едва заметную тропинку, с щетиной из тёмно-зелёной высокой крапивы. Он шагал, прислушиваясь к пению далёкого соловья и стрекотанию цикад — и мысленно возвращался в детство. Это тропинка вела его во времена, когда деревья казались великанами. Она, эта полоска среди моря жёсткой травы, с россыпями золотых одуванчиков, была практически незаметной со стороны — её никто не протаптывал, по ней никто не ходил, и только строй лесных муравьёв пересекал её, неся кусочки листьев и всякий сор в свои муравейники. В детстве Кагами находил маленькие кустики земляники и срывал маленькие душистые рубины сам, а затем протягивал на ладони маме, которая благодарно улыбалась ему — мама вообще часто улыбалась в своей жизни, и он всегда брал с неё пример — «улыбка всегда лучше слёз», так он повторял про себя, «когда плачешь, больно становится не только тебе», — он смотрел на повязанные им ленточки на ветвях молодых сосен — красные, синие, зелёные — «мама всегда улыбалась, не потому что ей было не о чем плакать». Кагами сорвал на ходу одуванчик, помял его стебель в руках — на бинтах остались следы от его сока, — принюхался к слабому-слабому аромату и снова замедлил шаг, замечая издалека, как деревья слегка поредели: самые древние из них год назад выкорчевал ураганный ветер, и теперь пара сосен повалились, точно пьяницы, на и без того дряхлый храм. Над входом, на воротах, висели колокольчики — они, позолоченные, тусклые, маленькие, звенели, смеялись вместе с ветром над старыми выцветшими надгробиями и алтарями. Гибкая поросль окружала колонны со старыми засечками, а между ступенями, покрытыми лёгким налётом мха, пробивались побеги гусиного лука, его жёлтые цветочки кивали головами каждый раз, когда лёгкий летний ветер скользил по земле, цеплял коготками травы, душистый зверобой. Старая иловая лужа растянулась между древними камнями со стёртыми подписями — то ли молитвы неизвестным богам, то ли эпитафии. Кагами взошёл на ступени и сразу заметил чужие вещи: они висели на растянутых между арками бельевых верёвочках, сохли — пара сорочек, юбка, штаны, несколько пар цветных носков. Он напрягся, мгновенно активируя шаринган, но не почувствовал вокруг никого. Пусто. Эдельвейсы, сжатые в его руках, вздрогнули. В храме действительно никого не было, сколько бы раз его ни пришлось обходить, снова и снова, хотя вещи на вид не выглядели старыми или испорченными непогодой. Несколько мгновений Кагами прислушивался к своим ощущениям, затем вздохнул и уселся напротив каменного надгробия с чёткой подписью «Ринако Учиха». Эту подпись пока не вымыли немилосердные дожди. — Привет, мама, — Кагами убрал старый отцветший эдельвейс из маленькой вазочки и поставил в неё новые, поправив. — Давно меня не было здесь, я знаю. Были дела, — он провёл ладонью по шершавому камню. — У нас война, понимаешь, а мне... наверное, я хотел поговорить. Отец бы не стал слушать, Минори... у Минори свои тараканы в голове, а госпожа Асами — это как разговаривать с ликом Хокаге на скале, — Кагами неловко улыбнулся, снова проверяя бинты, наложенные братом. — Ты бы выслушала. Может быть, не поняла бы, но сказала бы что-то. Может быть, осудила бы даже, но я бы выслушал всё до последнего слова, правда, — он прислушивался к лесу вокруг, смотрел на облака — они лениво ползали по небу, родившиеся из синего кокона мотыльки. — Я... — он потёр ухо, — у меня сердце очень глупое, даже глупее меня самого. «Почему?» — спросила бы мама, обнимая его за плечи. — Ох, сразу и не сказать, причин много, — Кагами неловко усмехнулся. — Давай начнём с того, что оно сильно так промахнулось? Ты бы хотела, естественно, увидеть... ну... хотя бы женщину, да? Так вот, промах начался уже с этого момента. «Сердцу не прикажешь, сынок», — сказала бы она либо сдержанно наморщила нос. — Я знаю, знаю, — Кагами стянул рюкзак с плеч, — лучше бы я запал на кого-нибудь из клана Хьюга, это точно, там же столько красавиц, со своими пронизывающими взглядами... а в итоге, — он снова осмотрелся, понизив голос, — вляпался я серьёзно. «Тебя отвергли?» — шепнула бы мама, продолжая тепло обнимать. — Ну да, — нервно усмехнулся Кагами, — наверное, это можно и так назвать. У этого человека... наверное, ему просто не до всего... этого, — он смутился, — однако легче от этого не становится. «Помнишь, как я тебя учила? — мама заглянула бы ему в глаза. — Дай себе время, и в итоге привыкнешь к любому чувству, даже к... этому, разбитое сердце тоже лечится». — Да, наверное, надо просто смириться, но... — Кагами вздохнул, тяжело вздохнул, со всей душой, в которой прорастало зерно безответного «простите, я влюблён». Только время показало бы, врастут ли корни в лёгкие, заполнят ли дыхательные пути или отпустят, распустившись буйным цветом, роняя грустные лепестки. — Нет, это вряд ли. «Я сожалею, что этот человек не может ответить тебе взаимностью, — ответила бы мама, снова окружая его заботой и лаской, её пальцы пробегались бы бережно по чёрным волнистым волосам. — Когда-нибудь и тебе улыбнётся удача, сынок, найдётся ещё человек...» С сухого тополя упал жёлтый листок, парил в воздухе пару мгновений, покачиваясь туда-сюда, словно это ветер нянчил его в своих нагретых от солнца руках, и маленькая бабочка-голубянка опустилась на надгробный камень, шевеля тоненькими усиками. Храм снова заговорил звоном десятков крохотных колокольчиков — будто исповедовался перед небом, перед лесом, перед алтарями и колоннами, перед облаками. Кагами умиротворённо молчал, вслушиваясь в каждый шорох: в этом месте он чувствовал себя так, будто за ним всегда наблюдали материнские глаза — тёмно-карие, с длинными ресницами, — и голос её шелестел в листве, шептал среди крапивы и лопухов, лютиков и одуванчиков... «Она любила это место, — говорил отец, когда они вместе посещали могилу в последний раз, — всегда приходила сюда, говорила, что здесь спокойно. Не верится, что её больше нет с нами». — «Она всегда с нами, — поправил его Кагами, прикладывая ладонь к ноющему сердцу, — пусть и не так, как мы привыкли. Она живёт с нами, отец». Он стянул со спины рюкзак и вытянул из него футляр с флейтой, сложив ноги под себя. Приложив её к губам, он начал ткать грустную родную мелодию, которую играла его мать, когда они приходили сюда, любоваться храмом и наслаждаться священной тишиной. Птицы вокруг затихли, осталась лишь флейта и тягучая ностальгия. Здесь не было слышно ни гула деревни, ни шума реки — одни тополя, дубы и сосны поскрипывали, качая головами, когда ветер ближе к небу становился смелее и рассыпался на тысячи тысяч летних вздохов. Кагами несколько раз осёкся, всё ещё слыша «ищи себе кого-то другого» тем сухим тоном, от которого у него по загривку бежали мурашки. Он останавливался, прикладывал ладонь к груди, пытаясь успокоить буйное сердце, но каждый раз терпел неудачу. Стоило ему всего лишь раз вспомнить, как воображение рисовало уже не семейный ужин поздним вечером, а то, как Тобирама-сенсей склоняется над его ухом и шепчет едва слышно: «Ну и дурак же ты, Кагами Учиха» — а затем проводит большим пальцем по щеке, прикасается губами к шее, обжигая бледную кожу своими прикосновениями... и он снова, опуская флейту, хватался за голову — «прочь, прочь из моей головы, пожалуйста». Грёзы эти были похуже любого гендзюцу. Кагами набрал в рот воды из отцовской фляги, сглотнул, потёр лоб. — Давно ты не играл на своей дудке, — голос Данзо прорезался сквозь завесу медного июньского дня, и Кагами обернулся назад. — Играл бы почаще, что ли, красиво ведь выходит. — Я тебя не заметил, — сконфуженно признался Кагами. Он действительно не почувствовал чужого присутствия до сего момента, а Данзо стоял перед ним, вполне материальный и со сломанной правой рукой. — Как давно ты здесь стоишь, Данзо? — Достаточно, чтобы сказать, что по тебе симфонический оркестр плачет, — фыркнул Данзо, почёсывая подписанный множество раз гипс. — Видел, ты был с сенсеем, тренировались? — спросил он, рассматривая большой крест. — Вряд ли его можно было бы вытянуть из офиса по другой причине. И как? Было что-нибудь новое, — Данзо с ожиданием в тёмных глазах уставился на него, — или вы повторяли азы? — М, ну, знаешь, — Кагами быстро почесал затылок, — сразу видно, сколько сенсей просидел над всеми этими техниками. У меня против него в реальном бою не было бы ни шанса, — он сунул в рюкзак фляжку с водой. — Наверное, поэтому он и второй Хокаге. — Я всё хочу выучить его технику теневого клонирования, — протянул Данзо почти мечтательно, поднимаясь вверх по ступеням, — вещь полезная во время сражения. Умей я её творить, может, и руки бы не сломал на прошлом задании... — он заметил вещи на бельевых верёвках. — А это что ещё за чертовщина? — Сам хотел бы знать, — кивнул Кагами, поднимаясь на ноги, — может, кто-то из бездомных решил сюда перебраться? Хотя да, всё-таки странно, что они выбрали это место, вдали от реки, ещё и в глуши, в храме ведь особо не спрячешься даже от дождя. — Да и стали бы они разживаться вдали от пункта выдачи еды, — Данзо потёр заднюю сторону шеи, на нём была домашняя одежда: тёмный жилет, тёмные штаны, тёмные сандалии, всё тёмное, в отличие от Сарутоби, который изо дня в день выискивал даже в одежде светлые тона и полутона. Они напоминали солнце и луну. — Может, опять беженцы? В прошлый раз они заняли старую лесопилку, но там хотя бы было понятно, почему, а этот храм... развалюха же капитальная, да и знают о ней единицы. — Ты, я, ещё Торифу, мой отец, гробовщик, м-м-м, может быть, сенсей, — пересчитывал вслух Кагами, — действительно не так уж много. — А я о чём, — Данзо вновь зачесал гипс. — Проклятье, когда уже можно будет снять эту штуку, я уже заколебался, и кожа под ней чешется жутко. — Я в детстве ломал руки несколько раз, ты сам помнишь, — Кагами усмехнулся своим старым воспоминаниям, — пока пальцами не сможешь пошевелить, гипса с тебя не снимут. — Проклятье, — повторил Данзо, взъерошив свои волосы левой рукой. — А Сарутоби ещё ни разу не брал себе больничный, этот выскочка вообще за последнее время ещё не возвращался побитым, как дворовый пёс — светится весь, придурок, миссии гребёт лопатой, — фыркнул он. — Вот вернусь в строй, покажу ему, как дела делаются. — Мне тоже на гипсе, может, расписаться? — Кагами усмехнулся, перечитывая все надписи: «выздоравливай», «мозги не напрягай», «в следующий раз вторую руку сломай, а то тут места больше нет». — Могу за разумную цену нарисовать что-нибудь, ну, знаешь, обезьяну, к примеру. Я в них, правда, не разбираюсь ни капли, да и не художник, в общем-то... но ради дружбы я мог бы попытаться. За йогурт. — Обезьяну он нарисует, — скептично протянул Данзо, — лучше бы дальше на дудке дудел, чем пытался шутить, у тебя паршиво выходит. К тому же ты ведь сам знаешь, что это Сарутоби у нас мастер по всяким гиббонам, — на его плечо села пёстрая бабочка. — Кстати говоря, — он приостановился, — ты к Торифу в пятницу придёшь? У него саке будет рекой литься. — Да хоть водопадом, — Кагами не стирал усмешки, — если вернусь с задания, возможно. — Пьянь, — заулыбался Данзо, — спорим, в этот раз я тебя перепью? — На что спорить-то будешь? — Кагами затянул шнуровку на рюкзаке. — Всё тебе расскажи, — Данзо лающе рассмеялся. — Будет сюрпризом. — Сюрприз? Люблю сюрпризы, — Кагами закинул рюкзак на спину, поправил лямки, — ты, к слову, до сих пор не погасил долг с прошлого раза, не забыл? — Да не буду я притворяться фонтаном на площади, — Данзо шумно выдохнул. — Придумай что-нибудь другое, Кагами. Может, прыгать весь день на одной ноге, а? — Хорошо, — снисходительно кивнул Кагами, — тогда пригласи Хирузена на танец. — Так, когда там притворяться фонтаном надо? — сдался Данзо. — Сегодня, завтра? — он приостановился, принюхался, осмотрелся. — Слушай, ты не чувствуешь запаха дыма? — Чувствую, — Кагами взглянул на тропинку, которая вела вниз по склону, к лысой опушке редкого храмового леса, куда обычно не забредали люди — только качались на ветру ромашки да львиный зев. — Странно, может, как раз найдём того, кому принадлежат все эти вещи? Сенсей будет недоволен, если мы оставим всё как есть. — Конечно, — кивнул Данзо, даже на домашней одежде у него был пояс с оружием, нити, сюрикены, кунаи — без них он никогда не выходил в свет. — Кстати, а сам сенсей сейчас где? Не видел его с тобой. Вы разошлись? — Да, он... уф... у него возникли неотложные дела, он отправился обратно в кабинет, — соврал Кагами, мысленно возвращаясь к образу сенсея, который дремал под умирающим клёном. — Если это очередной беженец, отведёшь его в полицию на учёт? — А ты со мной не пойдёшь, что ли? — поднял бровь Данзо. — Дела у тебя или что? — Просто хотел прогуляться здесь, — пожал плечами Кагами, — это не запрещено ведь? — Обычно ты не даёшь себе даже продохнуть, хватаешь, как и Сарутоби, задания, — тянул Данзо с подозрением, — ничего не случилось? — Да так, — отмахнулся Кагами, зашагав по тропинке, прислушиваясь к далёкому стуку дятла, — просто решил передохнуть перед следующей миссией. — Ага? — от недоверчивого взгляда Данзо у Кагами зудел затылок. — Не верится как-то. — Тише, — остановил его Кагами, когда понял, что они действительно были не одни: об этом говорила примятая трава, всё тот же запах дыма и тихий, едва различимый голос, скрывавшийся за зарослями шелковицы и черноплодных рябин. Они вышли на опушку. Данзо приготовил кунай к броску, когда Кагами дал ему знак приготовиться, а сам активировал шаринган, ловя взглядом стабильный и незнакомый поток чакры впереди. Тропинка бежала впереди, петляла между кротовыми кочками влево-вправо, стрекотали в бурьяне кузнечики и парили над зверобоем маленькие жёлтые бабочки — посланницы солнца. Костёр горел прямо в центре, окружённый рыжими старыми соснами, распушившими свои изумрудные иглы; языки пламени поднимались высоко вверх, над деревянным шалашом, сложенным в его гнезде, тянулись, дрожали, плясали на темнеющих поленьях. Пепелинки кружили в воздухе, как тлеющий пух умиравшего феникса. На длинных выструганных палках поджаривались три леща с серебристыми боками, их чешуя быстро темнела, а на широком пне, шевеля угли, сидела незнакомка — вся смуглая, будто жила под солнцем долгие годы, не скрываясь от него в тени, тёмно-русая, с коротким хвостом, с выбритыми висками, в одежде без опознавательных знаков: тёмно-синий жилет без знака клана, тёмные шорты до колен, только руки перебинтованные, от запястий и до самых плеч. Она что-то неразборчиво напевала, уткнувшись взглядом в лещей, следила за ними, практически не моргая, иногда шевелила палки, тыкая в размягчённую чешую. Возле неё лежала большая сумка, из которой торчали свитки — будто для призыва или сложных печатей. Кагами хотел приблизиться незаметно, кивнул даже Данзо, и тот тоже ответил понимающим кивком, они двинулись вперёд, не издавая ни звука, но остановились на полпути: незнакомка, прищурившись, вдруг подняла на них свои светло-серые глаза и улыбнулась. — Я вашу чакру издалека почувствовала, знаете ли, — заговорила она приятным певучим голосом, растягивая слегка слова, и убрала косую чёлку со лба. — Может быть, в бою от меня толку бывает мало, но сенсор из меня хоть куда. Вы же из Конохи, не так ли? Явно оттуда, только что-то поздновато — я ожидала кого-то гораздо раньше, опаздываете. — И кто же ты такая, дамочка? — поинтересовался Данзо, выпрямляясь. — Это ваши вещи в храме, верно? — уточнил следом за ним Кагами. — Сора, Сора из страны Горячих Источников, из города Юи, если быть совсем точной, — она продолжала улыбаться, но улыбку её портила откровенная заячья губа и кольцо в нижней губе. — Вещи в храме мои, да и не только мои, я здесь не одна. Точнее, сейчас-то я одна — моя спутница отправилась в вашу деревню на разведку, вот только до сих пор не вернулась. Она должна показаться к вечеру, а пока... не желаете леща, господа? Почти рифма, — Сора подула на пальцы. — С детства мечтала здесь побывать. — Слишком много слов, — подозрительно осматривал её Данзо. — Кагами, чувствуешь что-нибудь необычное? — спросил он, пихнув Кагами в плечо. — Она представляет угрозу? — Не прямо сейчас, — покачал головой Кагами, — она не использует никаких техник. — Ого, у тебя ведь шаринган, правильно? — заговорила медленно Сора, переворачивая лещей на другую сторону, чтобы те не сгорели на открытом огне. — О вас легенды слагают, особенно о... как бишь его... Мадара, да, точно, Мадара Учиха. Мне отец в детстве о вас рассказывал, опасные вы люди, очень, — она усмехнулась, направив в них палочку. — Сора Намида моё полное имя, а ваше? Или вы пришли меня арестовать? — Беженцам не положено жить здесь вот так, — Данзо почесал шрам на подбородке, — тебе, Намида, придётся пройти со мной — иначе серьёзных проблем не оберёшься, у тебя ведь есть деньги, чтобы снять комнату в ночлежке хотя бы? — Ни одного рё, — Сора показательно вывернула карманы наизнанку, в них оказался лишь моток хлопковых ниток. — Нас по дороге ограбили, так уж вышло. Так-то мы с моей подругой давно бы были в вашей деревне, но вместо этого пришлось расположиться в храме, — она помахала рукой, пригоняя к своему носу запах жареной рыбы. — Не слышала я, чтобы ваш Хокаге снисходительно относился к беженцам в нашем положении. — Если вы не будете доставлять проблем... — начал Кагами, затем, вспомнив сенсея, вздохнул, — вы всегда сможете найти подработку в деревне, сейчас многие нуждаются в рабочих руках по понятным причинам, — он помолчал, — если вы в самом деле беженцы. — Стала бы я лгать, — резковато усмехнулась Сора, приглаживая волосы, — какой смысл? — Ну, например, — начал Данзо, подходя к костру, — шпионам у нас не особо рады. — Шпионам нигде не рады, — пожала плечами Сора, и Кагами вздохнул: иногда он мечтал о том, чтобы различать не только чакру, но и ложь — тогда столько бы проблем решилось. — Так вы будете лещей? Я, конечно, не мастер-повар, но кое-что тоже умею, научилась к своим годам, — она оттащила от огня подрумянившихся рыбок. — Я угощаю, они не отравлены, не волнуйтесь. — Воздержимся, — улыбнулся Кагами, пытаясь предугадать её следующие слова. — Вам всё-таки придётся пройти с нами... точнее, с ним, — он кивнул на Данзо, — на вашем месте я бы не оказывал сопротивления. Это может быть использовано против вас. — Говоришь как полицейский, — усмехнулась Сора, — ну ладно, раз вы настаиваете... — Настаиваем, — Данзо скосил взгляд на Кагами, — ты точно не пойдёшь? — Нет, — Кагами покачал головой, — мне нужно... побыть здесь немного. — Снова на дудке будешь играть, — вздохнул Данзо, когда Сора поднялась на ноги, погасила простым дзюцу костёр, только с сожалением взглянув на лещей. — Ладно, твоё дело, когда созреешь, тогда и расскажешь, что стряслось, я лезть не стану. — Мы надолго, да? — Сора поискала что-то взглядом. — Надо было бы взять блокнот. — Зачем тебе блокнот? — спросил Данзо, перехватывая левой рукой её под локоть. — Как же, я пишу, — протянула она с достоинством, — песни пишу. — М-да, Сарутоби будет в восторге, — фыркнул Данзо, и Кагами усмехнулся, — он от тебя не отлипнет, если ты ещё и песни складно будешь сочинять. — Фанатов никогда много не бывает, — некрасиво улыбнулась Сора, поспевая за Данзо с невероятной лёгкостью, а тот шагал быстро, широко и не сбавляя темпа. — Например, кхм, — она прокашлялась, — «Шептала ночью тихо мне на ухо царевна дивная из водяной страны, когда в пустыне сердца было сухо...», а дальше я ещё думаю. Возможно, это будет баллада о... например, разбитом сердце. — Нет, лучше тебе обойтись без блокнота, — тяжело выдохнул Данзо, и они скрылись за рябинами и шелковицей, растаяли удаляющимся эхом, пока Кагами опустился у большой забытой сумки со свитками — в них скрывались знакомые пометки призыва. — Бард, да? — недоверчиво протянул Кагами, начав с осторожностью изучать чужие вещи: свитки-свитки-свитки, большая книга с домашними рецептами, закладки, старый затёртый исписанный блокнотик на пружине, цветные карандаши — и больше ничего. Призывные свитки он сложил в свой рюкзак. — Надеюсь, она не доставит проблем моему отцу... До вечера Кагами бродил по окрестностям: перерыл весь храм в поисках зацепок, ходил по прогнившим затхлым чертогам, вдыхал полной грудью молчание, прислушиваясь иногда к перезвону колокольчиков, сквозь дыры в крыше просачивалось солнце — сначала дневное, потом — вечернее, воздух внутри, под священными сводами, был тяжёлым, от него из тела будто выбивали всю лёгкость, а вместо неё заливали густой бетон, который застывал, медленно и неотвратимо. Храм — это дом для души. Храм — это желания и невысказанные обещания... и тем не менее храм не щадило время — сколько раз в нём искали спасения, сколько раз он спасал путников от гроз, а теперь едва ли мог укрыть от мелкого дождя, весь тлеющий и беспомощный перед владыкой всей жизни — временем. Раньше он казался другим — не таким жалким, не таким болезненным. Кагами помнил банки с краской, которую приносила его мать, когда они вместе уходили из деревни — и они красили старые стены, оставляли свои отпечатки, не перекрывая чужих слов и мечтаний — она рисовала солнце и алые маки, гвоздики, тигровые лилии, а он, маленький и восхищённый, добавлял тоненькой кистью фигурки — мама, папа, я. Кагами прикладывал ладонь к выцветшим рисункам на тёмной влажной древесине, вздыхал, вспоминая звенящий материнский голос и его собственное «мама, смотри, а у папы усы!». Бельевые верёвки были натянуты от одного угла до другого, их зацепили за прибитые ржавые гвозди, на которых ранее висели древние картины — возможно, никто их не видел, а те, кто видел, уже давно спали в деревянных гробах либо развеялись пеплом по ветру. Вещи висели тут и там — жилетки, штаны, в углу стояли сандалии и вещевой мешок, который хранил в себе лишь личные безделицы — ещё карандаши, пустые свитки, заграничную трещотку и мешочки с сухими травами — лаванда, мелисса, ромашка. «Действительно беженцы? — размышлял Кагами, рассматривая старую обожжённую коробочку с шоги. — Может быть. Надеюсь, эта Сора не принесёт нам никаких проблем, надо будет... — он хотел домыслить "сообщить Тобираме-сенсею", но даже так одна мысль о нём заставляла его задумчиво прикусить губу. — В любом случае за ними будут приглядывать». Свет медленно иссякал, когда вновь зазвучала мелодия флейты — Кагами сидел на каменных ступенях, прикрывая иногда глаза: музыка помогала ему, спасала. В ней звучала его душа. Раненое солнце снова истекало рубиновой кровью, и небесные бинты пропитывались персиковым, красным, рыжим, ржавели, как железо, в воздухе защёлкали скворцы, а в храме по-прежнему было тихо-тихо, будто вокруг сомкнулись стенки деревянного гроба, забили последние гвозди, и тьма подкрадывалась с востока, расползалась чернильными пятнами, кралась среди сосен, пряталась за стволами, под ветвями, между травой. «В маленьком королевстве давным-давно жил принц, — рассказывала когда-то мама, — и когда принцу было плохо, с неба к нему спускался трёхлапый ворон». — «Трёхлапый ворон? — восторженно выдыхал Кагами. — А такие бывают?» — «Только в сказках, — снисходительно улыбался отец, — Рина, расскажи лучше про что-то реальное». — «Детям нужны сказки, а не исторические справки, дорогой, — мама гладила Кагами по волнистым волосам, поправляя его одеяло. — Позволь нашему сыну побыть ребёнком немножко». Со звоном колокольчиков и скрипом сверчков наступала ночь, непроглядная и скоротечная, какой она бывает частенько в июне. Кагами оторвался от флейты, когда губы его стали сухими, а в голове звучал звон-перезвон-стрекотание и тишь-тишь-тишь. Он поднялся, разминая ноги и вновь взваливая на спину рюкзак — куда идти? Он мог бы остаться здесь на целую ночь, лечь рядом со старыми рисунками, от которых в его груди скрипели шестерёнки прошлого, звали, тянули, и не возвращаться домой — чтобы не отвечать на вопросы и не спать зубами к стене. Мог бы. «Интересно, — проскользнула короткая мысль, — а остался ли у Тобирамы-сенсея хоть кто-то после смерти его брата? Может, у него есть кто-то, поэтому он...» В чёрной траве загорались изжелта-зелёные светлячки, а наверху, среди пуха облаков, прорезались, проклюнулись звёздочки — так много, что глаза разбегались... Это лето приносило не только грозы и слёзы, не только войну и потери — на несколько мгновений, затаив дыхание, оно дарило то, что было дороже всего — секунды, скользившие кометами над деревней и лесом, и рекой Нара, отражались миллионами судеб, секунды, когда матери укладывали детей в постели, любовники прижимались друг другу в объятиях, а Хокаге — в одиночестве — хранил всё это в своих ладонях. «Наверное, тяжело, — снова не давали покоя размышления, — хотел бы я тоже стать кем-то для него, а не просто назойливым глупым учеником». Кагами смотрел на поседевшие сосны, потирая покрасневшую щёку, затем потоптался возле колонн и вышел наконец по интуиции на тропинку, которая вела обратно в деревню. Он убедился, что сенсей уже давно покинул свой кабинет, заглянул в окно его резиденции, где уже не горел свет, вздохнул и отыскал дом Данзо больше по памяти, чем доверяя своему зрению. — Надуделся? — с насмешкой посмотрел на него сонный Данзо. — Что опять? — Я переночую у тебя? — спросил Кагами. — У меня спальный мешок есть. — Ты есть-то не хочешь? Не видел тебя в деревне весь оставшийся день, — Данзо, в синей ночной одежде, зашлёпал босыми ногами на кухню, зажигая пару масляных светильников, при свете которых он казался медным солдатиком с взъерошенными непослушными волосами. — Кагами? — Нет, не надо, — Кагами закрыл за собой дверь. — Ты же ходил к лекарям снова? — Сам не знаешь, от чего отказываешься, — Данзо закинул себе в рот кусочек курицы. — Как же, ходил, Ясуши сказал, что скоро с рукой у меня будет порядок, — он сел с тихим скрипом на кровать, напротив которой стоял тканевый простой диванчик. — Не спросишь про нашу новую знакомую, Сору... как же её... Намида? — А что, она доставила проблем? — Кагами снял сандалии и двинулся к гостевому дивану. — Или отец её подозревает всё-таки в шпионаже? — Твой отец половину беженцев в шпионаже подозревает, — вздохнул Данзо, — так что это не новость. Нашли мы её спутницу, она как раз устраивалась уборщицей к Шизуке Хатаке. Такая... она странная, волосы чёрные, глаза — розовые, ещё мизинца нет на правой руке. — Занятно, — Кагами обнял свой рюкзак, прижавшись к нему щекой. — И вместе у них с собой ни единого рё, да? — он смотрел на Данзо, который расслабленно растянулся на кровати, подложив под скулу ладонь. — Я в храме тоже не нашёл ничего, только свитки. — Призывные хотя бы? — он прикрыл глаза. — Парочка, — кивнул Кагами, — печати несложные, я взял несколько с собой, завтра... я... — он внезапно замолчал. — Данзо, а не мог бы ты показать их сенсею? Думаю, они его заинтересуют. — Чего? — Данзо даже глаза раскрыл. — А сам-то ты что не можешь, рук нет? — Я с утра отправлюсь на задание, рано, мы не пересечёмся, — попробовал придумать объяснение Кагами, снимая доспех. — Прошу, Данзо, это ведь сущая мелочь. И тебе даже не придётся играть роль фонтана на главной площади... — Ты знаешь, на что надавить, — фыркнул Данзо. — Положи свитки на стол, я их отнесу, так уж и быть. Есть ещё что-то, о чём мне следует знать? — спросил он, снова сонно прикрыв веки. — Например, почему ты решил переночевать у меня сегодня? — Конечно же, потому что соскучился, — Кагами тоже шутливо фыркнул, устраивая доспех возле дивана, чтобы завтра сразу же его надеть, чуть свет пробьётся сквозь завесу мрака. — Минори не дал бы мне покоя дома, если бы я вернулся. — Почему? — Данзо накрылся одеялом, когда Кагами, расправив на диване спальный мешок, задул все масляные светильники, и весь небольшой домик погрузился в ночь. — Долгая история, — положив свитки на видное место, вздохнул Кагами, устраиваясь в спальном мешке удобнее и смотря долго на стену со старыми рисунками, портретами, пейзажами, натюрмортами. — Я потом как-нибудь расскажу, ладно? — Как скажешь, — Данзо зевнул. — Спи уже, а то всю ночь проболтаешь. Кагами долго не мог уснуть, особенно когда Данзо тихо захрапел в подушку. Он ворочался с боку на бок, подкладывал под щёки руки, затем ложился на живот кое-как, вздыхал и снова смотрел вбок, то на одинокое окно, то на стену. Сон пришёл к нему намного позднее, когда небо стало сереть, готовясь к первым лучам рассвета. Ему снился большой серый кот, который царапался, кусался, вилял хвостом и сбегал каждый раз, когда к нему тянулись поцарапанные руки, а потом его сменил режущий солнечный свет, бивший по векам. Вся комната Данзо вновь наливалась цветом: и картинки, и наброски, и пластиковые тарелки, и резные палочки, валявшиеся рядом, даже сам Данзо, отвернувшийся к стене и продолжавший громко сопеть и шевелиться сквозь дрёму, почёсывая спину. Было спокойно, мирно, почти уютно — у хороших друзей всегда так. Тем же ранним утром Кагами собрался, оделся, пригладил кое-как волосы и быстро, до девяти утра, отправился к зданию Хокаге, где, сбивчиво поздоровавшись с Эри, выбрал себе задание и исчез из деревни Скрытого Листа. С сенсеем они действительно не пересеклись.