больше не поверю

-Ты, блять, невыносимый! - Антон эти слова не выкрикивает, он их буквально выплевывает Арсению в лицо, хватая с вешалки куртку и телефон с тумбочки, нарочито громко хлопая входной дверью за своей спиной. Воздух в подъезде холодный и сырой, отдающий плесневым запахом и собирающий на корне языка сгусток противной горькой слюны, харчком остающейся под изношенными кроссовками. Шастун спускается по лестнице быстро, перешагивая ступеньки через одну, лишь бы подальше от квартиры на пятом, поскорее из злосчастного подъезда на промозглую улицу и свежий воздух. Вырывается из подъезда победителем, хотя это победа разве? Как будто ссора с Арсением не является для него выстрелом в собственное сердце. А погода на улице и вправду мерзкая, мелкая морось липнет к коже на щеках и неприкрытых кистях, тянущихся за сигаретами в карман. Парень привычно чиркает зажигалкой и, плотно обхватив белый фильтр искусанными губами, глубоко затягивается, вдыхая горький смольный дым. Пальцы на холоде безжалостно мерзнут, и сенсор на них реагирует через раз, пока Антон старательно вбивает в приложение с такси адрес какого-то из клубов, зато щеки горят от кипящей в крови агрессии. Он в который раз кусает губы, отчего на языке скользит неприятный привкус металла, пачкающий белые зубы в красный. Машина подъезжает, когда на влажный асфальт летит уже второй окурок, разбиваясь о землю снопом мелких искр. Шаст мысленно благодарит себя за собственную лень, из-за которой он не вытащил из куртки кошелек и ключи от дома, Арсений лишь поджимает губы, наблюдая, как желтый фольц отъезжает от дома. Пальцы предательски тянутся к телефону – не спросить, куда поехал, а лишь удостовериться, что до рассвета не явится. Попов чертыхается, бросает телефон на диван, только бы избавиться от навязчивого желания написать, а ноги уже несут его к кухонному шкафчику, из которого почти магически появляется недопитый Джим Бим. Полстакана, затем еще полстакана, и вот в груди уже не так уж больно. Под ребрами уже не тянет, а только лишь печет от градуса алкоголя, разгоняющего кровь по венам. От бессилия хочется лишь руки самому себе выкручивать, а в голове уже и не снуют мысли о том, почему все так. Просто потому, что это уже нормально. Абсолютно не нормально с точки зрения адекватных людей и здоровых отношений, но привычно с точки зрения всего того, что происходило уже не первый месяц. Очередной мелочный повод, очередной громкий разговор, очередной хлопок входной двери и ночь порознь. Только если у Арсения – холодная постель и сквозняк из открытого окна, то у Антона душный клуб и дорога домой лишь под утро, когда ноги уже не держат, а глаза предательски слипаются от вымотанности. Стакан, затем еще один, и вот агрессия в венах не так уж и кипит, а лишь растекается тягучей лавой, застывая тяжелым камнем на сердце. Шастун от проблемы бежит. Убегает от нее, прячась в душных барах и клубах, засыпая на барной стойке и заливая в себя алкоголь покрепче. Бежит, потому что сбежать всегда проще, чем бороться с этой самой проблемой. Просит бармена повторить, опрокидывая виски в уставший организм, а картинка перед глазами медленно начинает плыть, зато все остальное уже не так волнует, зато Попов уже не так бесит. Антон знает, Арс не позвонит, не напишет, просто будет ждать, не смыкая глаз. Он просто оставит гореть свет в прихожей, поставит минералку на прикроватную тумбочку и будет смотреть абсолютно-похуй-что по телевизору, чтобы не вырубиться до утра. Он не напишет, зато на дисплее телефона словно мутное бензиновое пятно расплывается имя, которое видеть не хочется. «Кузнецова Ирка» светится вверху диалога, а отвечать на ее сообщения не хочется совсем. У нее, блять, какая-то чуйка, и Шаст в этом поклясться готов, потому что она пишет всегда, когда он нажирается. Ира на том конце переписки трезвее едва ли на толику, допивая третий бокал вина, остающегося на пухлых губах красным. Топольня на её диване уснула двадцатью минутами ранее, уложив белокурую макушку на подлокотник. Года полтора назад их с Шастуном познакомил Сережа, и если тогда обе они были солнечными, лучезарными и теплыми, то сейчас в Кузнецовой что-то бесповоротно поломалось. Девушка спилась, скурвилась ровно в ту секунду, когда начала нагло грезить о том, как забраться Шастуну в трусы. Тот был занят «этим своим, блять, Арсением», только интерес девушки это лишь подогревало. Еще полгода назад все хорошо было, о таких отношениях, наверное, каждый мечтает. Смеялись, как придурки, целовались постоянно и рук никогда не расцепляли. А потом все начало ломаться, медленно, но верно рушится, погребая обоих под обломками когда-то счастливых отношений. А вообще, наверное, стоило бы рассказать, как все к этому пришло, потому что у каждой плохой истории есть свое хорошее начало. Антон просто выбрал Арсения научным руководителем, когда писал диплом, хотя Попов у него даже не вел ни разу. А потом частые консультации, беседы, встречи за пределами ВУЗа, и все как-то закрутилось, потому что вместе хотелось быть, потому что вопреки всему, потому что Арсений – преподаватель, а Шаст – дипломник. И похер было на разницу в возрасте, потому что в борьбе горячего сердца и холодного разума умело победило первое. И два года все действительно было хорошо, несмелые поцелуи на скулах стали родными касаниями губ, неловкие встречи на набережной переросли в совместную жизнь, а симпатия, смешанная с легким испугом, обернулась любовью и приятной стабильностью. Приятной, так казалось. Казалось до тех пор, пока все не начало рушиться. Все влюбленные клянутся исполнить больше, чем могут, а потом не исполняют даже возможного. Вот только Антон изначально не обещал ничего в этих отношениях, ни вечной любви, ни бескорыстной самоотдачи, просто изначально все как-то сложилось в удачный паззл и похуй, что детальки перемешаны и на суперклей прилеплены. А теперь все стало настолько хуево, что оба не отличают «прощай» от «до свидания». Все казалось прекрасным, пока не начались эти тупорылые ссоры на пустом месте, пока Шаст не начал убегать в прокуренные бары, пока Арс не начал замыкаться в себе. Арсений клюет носом рокс, вдыхает терпкий и пряный запах алкоголя, делает еще глоток, и горло обжигает снова. Он выходит на балкон, закуривает и смотрит в темноту Финского залива, где корабли тихо шумят в ночном штиле. Табачный дым кутает сизым облаком, впитывается в одежду, своим стойким запахом запечатывается в смольных волосах и оседает на языке горечью. Он курит вторую подряд, вглядывается в кромешную темноту и думает о том, как же блять все пришло к этому. Он никого не винил, косячили оба. Но оправдываться тоже глупо, потому что не дети. Антон немного приходит в себя только когда тонкие холодные ладони хватают за запястья, ведут сквозь танцпол и толпу, дрожащую мутной картинкой перед покрасневшими глазами. Яд в голове, сердце в кандалах, Я недовольный твой пленник, Потерян в заклинаниях ведьмы. Та ядовитая Джадуа. Ядовитая. Вот и девушка перед ним такая же, блять, ядовитая. Ебаная змея, сжимающая горло удушающими смертельными касаниями. Цепко схватила тонкими пальцами за руки, унизанные браслетами, не дает высвободиться, только крепче хватается и по-лисьи улыбается в свете стробоскопа. Играешь хладнокровно Притворной любовью Играет, юлит, наебывает. Кусает пухлые губы, тащит к выходу и идет сквозь толпу, виляя бедрами. Шаст просто плывет, выпадает из реальности, ловя глазами мутную картинку в такси. Он шлет водителя нахуй, закуривает прямо в салоне, роняя пепел на кожаные сидения, и обещает сломать чернильнице руки, если она еще раз попробует отобрать у него сигареты, но даже не интересуется, куда они едут.