больше не поверю

Антон возвращается домой утром, чуть позже восьми, когда Арс уже стоит в пробке по пути на работу. В квартире тихо, лишь мерное тиканье часов немного слышится из гостиной. Футболка липнет к телу, и парень скрывается в ванной, включает воду погорячее и становится под струи, стараясь смыть с себя грязные касания прошлой ночи. Только с собственной совести их не смоешь. Мудрая Фемида, держащая в руках весы его грехов и добродетелей, просто отворачивается, лишь плотнее жмурясь. Антон грешит, теряя голову и всяческие понятия о совести, самое важное на кон ставит, а о последствиях не думает, хоть и стоило бы. Только сейчас до него доходит весь пиздец случившегося, и он остервенело трет тело мочалкой, царапает кожу короткими ногтями, и плечи расцветают яркими полосами, саднящими от кипятка. Пар вокруг клубится, и от влажности воздуха дышать сложно, но на это сейчас похуй, потому что он стоит, прислонившись лбом к холодному кафелю и слизывает с губ соленые капли. Антон плачет, громко всхлипывая и кусая губы, а горячая вода падает сверху и разбивается о подрагивающие плечи. Он сжимает кулак и с силой впечатывает его в прохладную стену, отчего боль пронзает руку от самых сбитых костяшек до локтя, а кровь пачкает пену, собравшуюся у стока. Шастун одергивает саднящую руку, упирается спиной в холодную плитку и сползает по ней на пол, прижимая к губам разбитую кисть. От горячей воды только больнее, да кровь течет сильнее, но парит совсем не это. В груди саднит куда сильнее, чем от содранной кожи, потому что душевная боль всегда сильнее физической, хоть вторая и отрезвляет немного. Он плачет, потому что от самого себя мерзко, потому что предал того, кто всегда ему верил, потому что обязан признаться, потому что потерять Арсения боится. -Уебок блять. – Обессиленно шепчет на выдохе, бьется затылком о стену и запускает дрожащие пальцы в мокрые волосы. Горячие капли разбиваются о дно душевой, звонко стучат и заглушают всхлипы и икоту. Антон закрывает лицо ладонями, трет глаза пальцами и не может найти сил, чтобы подняться на ноги. Что же ты не рад, Антон? Сам же вчера Попова нахер послал, да в очередной блядушник сбежал, что же ты теперь не доволен? Он бьется кулаками о дно душевой, подставляет лицо под горячие струи, и слезы так почти не чувствуются на щеках. А что ты плачешь? Страшно тебе? Больно? А Арсению не будет больно от того, что ты его предал? Он верил тебе, а ты вот так благодаришь. Умница. И он бы ничуть не терзал себя, если бы не любил. Ты не боишься причинять боль, когда ничего не чувствуешь. Да и если быть честным, он в барах заливал злость не на Попова вовсе, а на себя самого. Он убегал, прятался от разговора в бутылке виски, а потом ненавидел себя, потому что поступал, блять, как ребенок. Он ведь видел, что все летит в пизду, что все рушится, но не делал абсолютно нихуя, чтобы исправить хоть что-то. Он любил. Любил до безумия, жизни без Арсения не видел, но день за днем копал собственную могилу все глубже, чтобы потом наверняка не выбраться. А сегодня он лег на ее дно и мог лишь задыхаться, пока земля клубнями засыпала ему носоглотку, перекрывая дыхательные пути. Арс стал замыкаться в себе. Если раньше он всегда светил, сиял, смешил до коликов и искр под веками, то сейчас стал поджимать губы, на большинство вопросов отвечать «все нормально» и «как хочешь», и это был огромный, сука, предупредительный знак. Так почему же ты забил хуй на этот знак, Антон? А потом это стало нормой – быть вместе, но как-бы и не быть. И это не значит, что разлюбили. Это значит, что отношения стали гаснуть и, как и любой огонь за неимением присмотра, перегорели совсем. Они любили всё так же, только между ними теперь зияла такая пропасть, что стоять на ее краю просто было страшно, а шаг навстречу приравнивался к прыжку в бездну. -А я вас добиваться буду, Арсений Сергеевич. – Улыбается Шастун, хитро щурясь и едва ли не роняя из рук стопку из ярких скоросшивателей. -Ты главное на защиту не опоздай, студент. – Брюнет ловит его ухмылку голубыми глазами и чуть ли не краснеет, как школьник. –Ну аккуратно же, чудо ты неуклюжее. – Сам тоже улыбается и ловко хватает пальцами яркую папку, выскальзывающую из рук парня. -То есть вам нравится понежнее? – Парень хихикает и жмурится от смеха, как довольный кот, но отвлекается и пропускает подзатыльник, не успев отвернуться. -Ты вот лучше сейчас думай о влиянии специфики концепций национально-государственных идентичностей… -Да-да, на внешнюю политику стран мира. – Перебивает Шаст, закатывая глаза. – А вы сходите со мной на свидание, если я хорошо защищусь? -Я схожу с тобой на свидание, Антон, только если ты защитишься на отлично. – Преподаватель складывает руки в замок, останавливаясь возле кафедры международных отношений, и смотрит на парня, чуть хмуря брови, но уголки губ ползут вверх. -Я вас понял. Защита, кстати, через полчаса, так что выбирайте, куда мы с вами пойдем. – Шастун подмигивает мужчине и передает в его руки стопку с документами, оставляя в руках лишь собственную дипломную работу. Когда студент скрывается за поворотом в конце длинного коридора, Попов заходит в кабинет и радуется, что оказывается там в полном одиночестве, потому что все благополучно ушли на обед. Щёки горят, и он упирается спиной в деревянную дверь, переводя дыхание. К пацану его тянет, магнитит по-страшному, и Арсений сам в себе теряется. Взрослый, блин, мужик, а краснеет как школьница, которой на выпускном под юбку лезут, ну ужас же. Он стоит так еще пару минут и ловит себя на мысли, что согласится пойти на свидание, даже если Шастун проебется на защите. Арсений возвращается домой ближе к шести, держа в руках пакеты из супермаркета. На темных волосах чуть блестят капли воды, на улице опять ебаная морось. Антон целует его в лоб, встречая на пороге, забирает продукты и старательно разбирает их на кухне, пока мужчина скрывается за дверью ванной. Парень ставит ужин подогреваться, потому что ожидал, что Арс приедет домой часом раньше, включает электрочайник и засыпает в заварник чай, параллельно доставая из шкафа посуду. Он накрывает на стол, раскладывая еду по тарелкам, ставит заварник на на подставку, расставляет кружки и включает телевизор просто-чтобы-шумел-на-фоне. Арсений упирается ладонями в бортик раковины, ловит собственный взгляд в зеркале и сжимает губы в тонкую линию. Этот вечер такой же, как десятки до, только этой ночью Антон не вернулся. Он возвращался домой всегда. В 4, 5, 6 утра –похуй. Но всегда приходил, чтобы утром проснуться вместе. А сегодня Попов не увидел его взъерошенной макушки на второй половине кровати, сегодня он завтракал в одиночестве, да и яичницу на одного готовил, и день с самого утра шел по пизде. В университете на него повесили курсовиков, которые, честно говоря, нахуй ему не упали. Еще и окно среди пар выпало, пришлось коротать время на кафедре. Хорошо хоть Юля сегодня пришла, с ней хоть дни проходили быстрее. Бедную девушку беспощадно мучило похмелье, и Попов, как самый настоящий рыцарь, приносил ей анальгин и минералку. Топольня сказала, что почти до утра просидела с подругой, которая притащила вино, от которого у девушки теперь адски раскалывалась черепная коробка. Арсений Юлю любил, как подругу, разумеется. Она пришла к ним на кафедру около года назад, и Попов искренне этому был рад. Матвиенко преподавал английский на кафедре иностранных языков, а Топольницкая оказалась его одногруппницей, перебравшейся в Питер из сумасшедшей Москвы. В том году с кафедры Арсения как раз ушла в декрет одна из преподавателей, так Юля и оказалась в кругах «международных отношений». Топольня была самым настоящим солнцем, светящим в длинных коридорах, наполненных суетящимися студентами. Она всегда улыбалась, тепло обнимала в трудные моменты и в перерывах заваривала неизменно два кофе – себе и Арсению. Они как-то сразу нашли общий язык, и если Сережа был для Попова «братаном», то Юля стала громоотводом от всех невзгод, разгоняющим тучи своей яркой улыбкой и звонким смехом. Мало того, что девушка умирала от мигрени, ей сегодня спихнули группу с другой кафедры, потому что у них преподаватель заболел, так что пришлось импровизировать, брать дополнительные часы и работать без окон между парами. -Подрался? – Арс заботливо берет руку Антона в свою ладонь, подходя к кухонной стойке, и аккуратно очерчивает сбитые костяшки большим пальцем. Шастун немного ежится от саднящей боли под холодными пальцами брюнета и чуть кусает нижнюю губу, отчего во рту скользит металлический привкус. -Да так, с мудилой перецепился, херня. – Он ловит взгляд голубых глаз, льнет в нему ближе и упирается лбом в теплый висок. –Садись за стол, ужин стынет. Ужин проходит в тишине, нарушаемой только тихой болтовней из телевизора, а потом Антон привычно убирает посуду и гремит ей в раковине, Арс роется в бумажках, готовясь к завтрашним парам и прячет взгляд за линзами очков. И вечер вроде спокойный, и спать ложатся вместе, переплетая тела под одеялом. А перед тем, как уснуть Попов еле слышно шепчет: -Все в порядке? -Все в порядке. – И Антон рад, что в темноте Попов не может видеть его глаз. Они лежат под одним одеялом. Они продолжают друг другу лгать.