больше не поверю

Дым шипами обжигает горло Антона, пока тот стоит на парковке, опираясь спиной на холодный металл кузова собственного автомобиля. Дождь уже закончился, но небо по-прежнему тяжелое, низкое, давит на плечи ему подобно свинцовому куполу. На землю падает окурок, рассыпая по влажному асфальту небольшой сноп искр, пальцы снова тянутся в карман и выуживают из пачки очередную-уже-третью-сигарету, зажигалка привычно чиркает в ладони, и горький дым проникает в легкие сизым облаком. Колени предательски подкашиваются, а пальцы чуть подрагивают, потому что один хер страшно подниматься в квартиру на пятом, ведь он примерно представляет, чем закончится их разговор. Он взглядом выискивает окна той самой квартиры с плотными серыми шторами на окнах, видит, как теплый свет просачивается в том месте, где эти самые шторы смыкаются, боится увидеть где-то за ними до боли родной силуэт. Признавать свою вину сложно, просить прощения за содеянное – еще сложнее. Иногда гораздо проще игнорировать произошедшее, чем разбираться в проблеме и обсуждать ее, но Антон чувствует, что должен обо всем рассказать, потому что Арсений заслуживает знать правду. Он заходит в подъезд, и время, проведённое в лифте, кажется ему вечностью, потому что сердце, словно метроном, гулкими ударами отсчитывает каждую секунду. В квартиру входит тихо, а в ушах только барабанная дробь собственного пульса. -Я дома. – А в квартире такая тишина, что можно расслышать то, как в соседней квартире за ужином ударяются вилки о керамические тарелки. -Ужинать будешь? – Арсений выглядывает из гостиной, и весь он такой домашний, растрепанный и уютный, что сердце до боли щемит. Его заобнимать всего хочется, запахом этим родным надышаться, в охапку сгрести и никогда больше рук не расцеплять. Вместо этого он произносит одну лишь фразу: -Нам нужно поговорить. Они сидят напротив друг друга в звенящей тишине, а между ними повисли всего три слова: -Я тебе изменил. У них была целая жизнь, а теперь осталось лишь полчаса до той секунды, когда входная дверь захлопнется, и Шастун вылетит на улицу, стараясь не завыть. И Антон знает, что должен говорить дальше, что должен рассказать ему все, ведь молчал слишком долго. Так долго, что теперь они сидят и чувствуют, как по кускам рушатся. Арсений молчит, но чувствует, как со звоном и лязгом что-то разбивается о паркет. Кажется, это его собственное сердце. Антон сидит, опустив голову, и нервно раздирает заусенцы до крови, кусает губы и не знает, как вымолвить хоть слово. Перед глазами только мутная картинка той самой ночи, флешбеками мелькающей в голове. Подумай, что ты можешь потерять, если не остановишься. Внутренний голос кричит, неистово бьет по щекам, но оказывается посланным нахуй и заткнутым черными кружевными трусами, чтоб не орал больше в ту секунду, когда Ира толкает Антона на кровать и хватается цепкими пальцами за ремень. Шастун едва ли может бросить на нее взгляд из-под опущенных век, шумно выдохнуть и уронить затылок на смятую подушку. Кузнецова щурится и едва ли видит что-то в кромешной темноте, но ловко справляется с пряжкой ремня, пуговицей и молнией на ширинке. Она прямо сквозь ткань трусов сжимает член и стискивает зубы. -У тебя даже, блять, не стоит. – Шипит девушка и быстрым движением стягивает с парня джинсы, пока тот лишь ухмыляется. –Ну ничего, поправимо. – Теперь ухмылка играет уже на ее губах. Плутовка широко облизывает ладонь и запускает её в трусы Антону, на что тот может только озлобленно прошептать, прорычать практически: -Сссука… - Он лишь закатывает глаза, а Ира уже стягивает его белье к коленям. Шастун цепляется пальцами за простынь, а девушка уже покорно открывает свой блядский рот, облизывает член размашисто и так развратно и грязно целует головку, что парня блевать тянет. Вот только тело – не разум, особенно под градусом выпитого, поэтому организм на действия Иры реагирует, а плоть в ее руках стремительно твердеет. Она совестливо распахивает губы, берет глубже, расслабляет глотку, и так похуй на слезы, бегущие дорожками по щекам и дорогой косметике. -Поэтому я в ту ночь не ночевал дома. Шаст дышит сквозь зубы, выдыхает шумно, а картинка перед глазами только сильнее плывет, и он прикрывает веки. А под ними звездочки пляшут, да ебаные черти злобно потирают ладони. Ну что же ты, Шаст, сдался? Сдался, потому что бедрами толкается навстречу горячему влажному рту, потому что хватает длинными пальцами спутанные волосы на её затылке и на выдохе гортанно стонет. А Кузнецовой только в радость то, как он усиливает хватку и грубо давит ладонью, чтобы брала глубже. Умница, своего добилась. Она выпускает изо рта член, проводит по нему ладонью пару раз и тянется к тумбочке за презервативом. Закусывает фольгу острыми зубами, резким движением рвет упаковку и ловко раскатывает латекс по члену. Двигается так по-блядски ловко, а руки даже не дрожат в ожидании близости, потому что для нее это цель, не более, и они наверняка перестанут друг друга хотеть, едва ли все закончится, но сейчас она насаживается на него бедрами одним плавным движением. -Я был с Ирой. Кузнецова кусает губы, дышит рвано, но движется размеренно. Ей хочется царапать, кусать хочется и засосы яркие ставить, чтобы Попов ебаный сразу все понял, но едва ли она цепляет его плечо острыми ногтями, Шаст шипит, хватает за запястье и сжимает его так, что Ира жмурится. -Только попробуй. – Цедит он сквозь зубы и переворачивает девушку так, что та оказывается на спине, отчего прохладная простынь резким контрастом с разгоряченной кожей чуть отрезвляет ее мысли. –На живот ляг. – И интонация у него ледяная, а голос твердый. Ирина облизывается, покорно переворачивается, становится раком и спину прогибает. Смотрит на Антона из-за левого плеча и довольно скалится в лицо своего внутреннего демона. Шастун хищнически хватает ее за бедра, тянет на себя и туго входит почти на всю длину, отчего у Кузнецовой низ живота сводит. Движения у Антона резкие, потому что ему похуй, как там чувствует себя под ним девушка. Хотела трахаться? Пусть сполна получит, по самые блять гланды. -Я был синий, и она какого-то хера оказалась в том баре. Она утащила меня оттуда, а потом все как в тумане, только ее руки, блять, повсюду. – Антон говорит, медленно, разделяя фразы долгими паузами, а Арсений слушает. Впитывает в себя каждое слово и напрочь забывает, как пользоваться легкими, потому что грудную клетку словно бетонной плитой придавило. Он грубо хватает ее за волосы, наматывает их на кулак и тянет, отчего девушка откидывает голову назад, шипит и громко стонет на вдохе. Ира кусает губы, такая тощая сука, но полная, блять, дура, потому что улыбается хищно, слушая пошлые шлепки, и упивается грубой хваткой в волосах. -Я не хотел, Арс. – И только сейчас поднимает взгляд на брюнета, который смотрит на него пристально, игнорируя то, что глаза полны слез. -Уходи. – Это единственное, на что хватает его сил, а голос тихий, севший, и пальцы дрожью пробивает, из-за чего он запускает их в отросшую челку и опускает голову. -Я правда не хотел этого, Арс. – Смотрит на него и сам едва ли держится. -Ты же знаешь, я верный. – Закусывает губы и сверлит взглядом темную макушку. -Я больше ни одному твоему слову не поверю. – Поднимает на него свой взгляд, и нет ничего сильнее этих синих глаз, этой лазури, так смело смотрящей в лицо того, кто предал. -Арс, я люблю тебя. – Говорит это шепотом и чувствует, как сам внутри рушится. -Заткнись, Шаст, просто заткнись. – Злобно шипит сквозь стиснутые зубы, вставая с кресла и хватая Антона за грудки. –Я сказал тебе, уходи. -Я тебя люблю. – Повторяет это снова, потому что в голове вакуум, словно он забыл человеческую речь, и на устах лишь эта фраза. -Пошел вон отсюда. – Смотрит в глаза пристально, чуть щурясь, и сильнее сжимает толстовку, комкая ее в крепкой хватке. –Забирай свои вещи и выметайся нахуй. – Убирает руки, отворачивается и выходит на балкон, потому что в квартире резко становится душно. А на улице воздух свежий, прохладный, но дышать ему один хер тяжело. Он возвращается в квартиру через пару минут, стоит в дверях гостиной и опирается боком о косяк. Антон собирает какие-то вещи под пристальным взглядом голубых глаз, и он для него сейчас – картечь, которая решетит тело. А Арс смотрит, пока внутри него все на куски распадается. В итоге Попов не выдерживает, уходит на кухню, нарочно как можно дольше спускает в кране холодную воду, наливает в стакан и пьет жадными глотками. Тянет время и молит себя лишь об одном – не обернуться, когда Шаст покидает его квартиру, а в голове всплывает та легенда про Содом и Гоморру. Там ведь как – прощальный взгляд на развращенный город, которому уже был вынесен Божий приговор, свидетельствовал бы о сочувствии к нему. Жена Лота оглянулась, потому что душою принадлежала Содому, вот и Арсений с ног до головы был Шастуна, а посему и сам бы обратился в соляной столб. Он слышит то, как тихо закрывается входная дверь, берет со стола сигареты и зажигалку и выходит на балкон. Он видит, как Антон выходит из подъезда и садится в машину, видит, как тот опускает стекла и закуривает, закуривает и сам. Он видит, как Шаст прячет лицо в ладонях и бьётся ими о руль, как потом сжимает длинными пальцами этот самый руль и жмурится, игнорируя текущие слёзы. Арсений кусает губы, закуривает вторую сигарету и сползает спиной по балконной двери. Сил не осталось, только холод бетона под ногами и терпкий дым в легких. Сигарета тлеет от легкого ветра, немного обжигает пальцы и рассыпается на полу пеплом, а Попов теплой сухой ладонью вытирает влажные глаза и глушит всхлипы кулаком. Мужчины тоже плачут, когда внутри все рвется в лоскуты. Антон прикрывает рот длинными пальцами и старается не завыть, сидя в машине под окнами квартиры на пятом. Он курит хуй-знает-какую-по-счету сигарету, вытирает глаза тыльной стороной ладони, заводит машину и выезжает с парковки. Дима был прав, ночует он сегодня не дома.