больше не поверю

На шестой день Антон вновь появляется на пороге Иры, и та его не узнает – серый весь, неживой, и щетина на щеках отросшая и непослушная. Он стоит перед ее входной дверью, держа в руках пакет из алкотеки, и смотрит с немой просьбой в глазах. Я не знаю, что делать, помоги мне. Кузнецова ничего не говорит, просто отходит от двери и пропускает в квартиру, а сама уходит на кухню, чтобы достать стаканы. Так в тишине и садятся за стол, молча наливают по роксам медовый бурбон и закуривают, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу. Первой тишину нарушает Ира после того, как тонкими пальцами тушит окурок о прозрачное стекло. -Ты даже не писал ему? – Произносит и закусывает нижнюю губу, словно сболтнула лишнего. -Не могу, Ир. – Он крутит в пальцах рокс и смотрит, как в тусклом свете торшера переливаются янтарные оттенки бурбона. Это красиво. –Я не могу ему ни написать, ни позвонить после всего того, что натворил. Я даже не знаю, как смотреть ему в глаза. -Может быть, он простил бы тебя? – Она достает из пачки новую сигарету и прикуривает, чиркая зажигалкой. Дым сизым облаком кружится в воздухе и оседает на светлом тюле, насквозь уже пропахшем табаком. –Ну знаешь, эмоции успокоились немного уже. Вам, наверное, стоило бы поговорить, Арсений ведь… -Ир, нет. – Он прерывает ее на полуслове и поднимает взгляд. Она смотрит в эти потухшие глаза-омуты и начинает понимать самоубийц-ласточек, которые ведь не от радостной жизни из окон порхают. –От моих тупых попыток что-то исправить только обоим будет больнее. – Проводит широкой ладонью по лицу и вымученно улыбается, едва приподнимая уголки губ. А в квартире на пятом Арсений уже почти перестал выть, когда ложится спать на их кровать. Только здесь каждая комната им насквозь пропахла, только он здесь абсолютно везде – в рамках на пыльной полке, в безразмерных толстовках в шкафу, в магнитике из Воронежа, висящем на холодильнике, в парфюме, которым пахнет подушка. Канат здравого смысла по-прежнему чрезвычайно тонок, а эквилибрист из него никудышный, поэтому балансировать не выходит, остается только лететь вниз головой, цепляя руками и ногами карнизы. В его квартире теперь постоянно холодно, потому что окна открыты настежь, чтобы хоть немного выветрить парфюм Антона, которым тут всё блять пропахло. Шастун здесь повсюду, тут все дышит воспоминаниями о нем, и эти самые воспоминания Арсения без ножа режут, режут… Он стоит в ванной, умываясь холодной водой, которая обычно хоть немного отрезвляет рассудок. Поднимает лицо, и сердце сжимается до боли, когда в отражении взгляд цепляется за розовую толстовку на сушилке – Шаст все время забывал ее в ванной после душа. Арсений только стискивает челюсти, отчего под кожей проступают желваки, берет в руки эту самую толстовку и прижимает к лицу, наполняя легкие родным запахом уходит в спальню, убирая ее в шкаф. Боль настолько всеобъемлющая, что он в ней просто тонет, не зная, как справиться. Он уходит на кухню и наполняет стеклянный стакан Егерем, без которого теперь не получается даже глаз сомкнуть. Реальность ложится на грудь тяжелой надгробной плитой, как родная. Он так и не рассказал ничего Сереже, и даже немного рад, что тот уехал на какую-то конференцию на пару недель, потому что явно бы и сам догадался, лишь взглянув на Попова. Если быть честным с самим собой – Арсений просто боится рассказывать обо всем Матвиенко, потому что тот эмоциональный, импульсивный и иногда безрассудный. Если бы армянин узнал, он сразу бы полетел бить ебальник, потому что Попов для него за все эти долгие годы их дружбы стал практически родным человеком, а за родных людей Сережа готов убить. Арс сидит за барной стойкой, медленными глотками пьет ликер и роняет лицо в ладони, запуская пальцы в отросшую темную челку, спадающую на лоб. Сидит так минут пять, а потом в квартире раздается дверной звонок. А за ней на лестничной клетке стоит пьяный вусмерть Шастун, который черт знает как вообще держится на ногах. И он мог бы открыть дверь в квартиру своими ключами, как открыл дверь подъезда, только сейчас это не их общая квартира, сейчас здесь живет только Арс. Существует блять. Антон поднимает на него свой взгляд и, кажется, сердце пропускает удар, потому что весь он такой домашний и бессильный? Он стоит перед ним в растянутой домашней футболке и свободных пижамных штанах, щеки, покрытые редкой щетиной какие-то впалые, как будто тот совсем забывает есть, волосы растрепанные и глаза совсем блять потухшие. От него, так же, как и от Шаста, тянет алкоголем, только если Антон – это жесткий перегар пополам с табачным дымом, то у Арсения – дорогой парфюм и травы. Попов пахнет, как вековые дубы-великаны, которые в бескрайних рощах баюкают на своих кронах гнезда, пахнет, как влажная после летней грозы кора, как коренья каких-то неведомых трав, которые продают сухие старушки на окраинах города. Он домом пахнет. Домом, теплом и любовью. -Зачем ты пришел? -Зачем ты пришел, Шастун? – Арсений появляется из-за распахнутой входной двери и даже в домашнем выглядит безупречно, потому что чуть свободные спортивные штаны так красиво подчеркивают стройные ноги, а черная футболка просто блять идеально облегает торс, что Шаст аж на секунду теряется, залипая на картинку перед глазами. -Я по вам соскучился, Арсений Сергеевич. – Зеленые глаза смотрят внимательно, но где-то внутри них виднеется легкая дымка, а от парня чуть тянет чем-то еловым. -Ты джин пил, собака сутулая? – Улыбается и раскусывает Антона практически с полуслова. -Ну почему собака-то сразу? – Губы так смешно дует, словно ребенок, и взгляд из-под длинных светлых ресниц у него серьезный такой, что Попов плывет, теряясь в этом малахитовом омуте. – Я же правда по вам соскучился, вот и решил приехать, чтоб просто увидеть. -Ладно, заходи давай, а то соседи сейчас охуеют, если эту картину увидят. – Отходит от двери, пропуская парня в квартиру, который еще минуту и сам охуеваяет, разглядывая интерьер. <i>Не то, чтобы он ожидал увидеть здесь что-то другое, но да, ожидал. Как минимум, ванну с кровью младенцев, в которой Попов проводит часов по двенадцать на дню, чтоб выглядеть в свои 29 на лет 25. Хотя двери в ванную-то закрыты, может все там и есть. -Я тоже соскучился, студент. – Арсений просто подходит к нему ближе и утыкается лбом куда-то в область выпирающих прокуренных ключиц. И это первая его серьезная слабость. -Я не могу больше, Арс. – Стоит, придерживаясь рукой за дверной косяк, глаз не отводит, а говорить чертовски сложно. -Уходи, Антон. – И эти слова стоят ему титанических блять усилий, потому что в горле мгновенно становится сухо, потому что голос его не слушается, потому что просто хочется поддаться флешбекам и просто утянуть это долговязое тело в прихожую, прижать к себе ближе и надышаться им наконец. Только вот Арсений привык держать себя и руках, и поэтому –Уходи, Шаст. -Блять, Арс, ну вот он я перед тобой, посмотри. – У него самого голос срывается, а в глазах, кажется, слезы. –Был бы смелее, въебался бы уже на машине куда-нибудь, но пока меня хватает только на то, чтобы в очередной раз нажраться и приползти на твой порог. -Пошел вон. – И он собирает в кулак последние силы, чтобы закрыть входную дверь у Антона прямо перед носом, а потом по этой же двери сползти на пол, пока в груди больно бьется о ребра сердце. Шастун стоит на лестничной клетке еще пару минут, просто гипнотизируя невидящим взглядом холодный металл двери, потом садится на коврик и закуривает. И снова эта ебаная квартира на пятом. Арсений сидит на полу, пряча лицо в ладонях и до боли стискивая зубы, потому что не завыть сейчас слишком трудно. Антон курит вторую подряд, и, по сути они сейчас сидят спина к спине, разделенные лишь холодным металлом входной двери. И Попов хотел бы дать Антону высказаться, хотел бы дать ему шанс, но ему страшно чертовски, потому что нет гарантии, что Антон оступился единожды, что этого не было раньше или не будет позже, потому что сейчас ему кажется, что лучше сжечь нахуй все мосты, потому что он боится, что его растопчут снова. Ему не страшно быть растоптанным. Ему страшно оказаться под ногами любимого человека, который знал его от и до. На другом конце города Ира сидит на широком подоконнике и курит, глотая соленые слезы. Ей совсем не хотелось рушить отношения или жизни, она ведь просто юная еще совсем девчонка, которая обожглась, погорела на прошлых отношениях и решила теперь сжигать дотла других. Она ведь не хотела становиться такой, как сейчас – стервозной, озлобленной, пропахшей крепкими сигаретами и приторными духами, сидящей постоянно на сидативках и засыпающей только когда в крови есть алкоголь. Она смотрит в окно, теряясь взглядом в ночном городе, который подрагивает от мерцающих ржавым светом фонарей, а перед глазами серый и потухший Антон, в которого она влюбилась из-за заразительного смеха и вечно сверкающих зеленых глаз. Она видела то, как они с Арсением любят друг друга, как друг на друга смотрят, с каким трепетом касаются рук и переплетают пальцы, и просто захотела, чтобы ее полюбили так же. Ведь любая девчонка просто хочет, чтобы ее однажды очень сильно полюбили, ведь каждая девчонка просто хочет однажды быть согретой в чьих-то крепких теплых руках. Только все девчонки, брошенные отцами, все эти девочки с дырами в душах, обжигающие своей бескрайней стужей в одиноких беспокойных душах, совсем не умеют эту любовь находить. Они только становятся не по годам сильными и слишком разбитыми, чтобы потом не побояться и без оглядки вверить свое сердце в чьи-то руки. Антон знает, что поступил неправильно, снова оказавшись на пороге квартиры на пятом, он понимает, почему Арс так поступает, потому что сам себя ненавидит в разы больше Арсения. На его месте он бы уже давно набил самому себе ебальник, чтобы нахуй в кровавых соплях захлебнулся, только Попов в разы мудрее, только он больше старается не позволять себе слабостей, ведь расплата за них слишком сильно бьет под дых.