past

      У Наои раздуты щёки, когда он поднимает на Тодзи влажный похотливый взгляд янтарных глаз, который лезет тонкими ресницами-паутинками прямо в душу, затапливает собой всю ненависть по отношению к клану Зенин и всему тому, что эти люди ему дали. Они дали ему много боли, разочарование в семье и жизни, наградили грубым шрамом на лице и стойким пониманием себя и своей роли в этой семье — пустое место, ошибка, которую бы вышвырнуть и забыть, как никчёмную сломанную игрушку.       Однако клан подарил ему Наою — маленького, беспринципного гадёныша, который заигрывал с ним прилюдно с тринадцати лет. Мальчишка строил ему глазки, смотрел снизу вверх из-под своих невозможных ресниц и говорил таким тоном, будто ещё чуть-чуть и назовёт Тодзи каким-нибудь отвратительным прозвищем из порнухи. А Наоя её точно смотрел, потому что слишком очевидно пытался в четырнадцать соблазнить поглаживаниями по груди, открытыми бёдрами, которые легко проглядывались в чудом не соскальзывающим с его узких, мальчишеских плеч кимоно.       В пятнадцать мальчишка открыл для себя новый мир — прекрасный мир индустрии красоты. Он вешался на шею своему отцу и строил самые невинные глазки на свете, когда упрашивал дать ему карточку на пару часов. Нет, он не потратит все деньги. Нет, он не совершит глупостей. Да, он просто хочет сделать парочку милых подарков для Май и Маки. Да, он не купит ничего лишнего.       Наобито в то время ещё не мог устоять против обаяния младшего сына, самого способного из всех его отпрысков, и под насмешливый взгляд Тодзи доставал из бумажника золотую карту. Кусок пластика легко растворялся в широких рукавах кимоно Наои, а сам он шумно верещал и благодарил папочку за такую щедрость. Удивительно, что Наобито так и не заметил в его словах яд, а в лисьих глазах — ненависть.       Мальчишка тогда и впрямь исчез с территории клана на несколько часов — на полдня — и вернулся ближе к вечеру. Как и обещал, не потратил баснословную сумму денег и вернул отцу карточку с самым невинным видом на свете. На, возьми, папочка, я же хороший мальчик? И под пристальным взглядом отца выудил из-за пояса какие-то мелочи. Тодзи тогда оказался поблизости совершенно случайно, однако заметил, что Наоя словно поправился килограмм этак на пять. Что-то всё-таки прикупил и для себя любимого, облапошив отца. Хотя что ему Наобито сделает? Ровным счётом ничего.       Тем же вечером Тодзи проснулся от того, что на него сверху кто-то беспардонно забрался и придавил к твёрдой, неудобной шконке. Большее семья ему не могла дать. Он недостаточно хорош даже для того, чтобы спать на футоне, что уж тут говорить о нормальной кровати. Хотя, пожалуй, стоило сказать «спасибо» за то, что его не оставили спать на холодных досках. Хоть что-то хорошее в его участи отщепенца всё же было.       — Чёрт, братец, как ты тут спишь? — в недовольном ворчании Тодзи сразу же узнаёт Наою и вытаскивает руку из-под подушки, под которой хранил остро заточенный кинжал, если любимое семейство всё-таки решит избавиться от него раз и навсегда таким «нетривиальным» путём. — Я только сел, а коленки уже болят. А ты тут спишь. Хочешь я попрошу за тебя отца?       Капризный тон тут же сменяется на игривый, почти интимный, когда Наоя сдвигает колени вместе и зажимает промеж своих ног бёдра Тодзи. Тот предусмотрительно не двигается с места лишний раз, чтобы ненароком не вжаться в братскую задницу пахом, а потом не выслушивать от него порнушное, насмешливое «это ты так рад меня видеть?». Наоя такое уже проворачивал с утра пораньше, когда вжимался в него всем телом и просовывал коленку так, что та упиралась аккурат в член. И как он заставил себя продрать глаза так рано?       — Наоя, — всё-таки подаёт голос Тодзи и щурит слабо глаза, пытаясь рассмотреть в темноте лицо Наои, что с него слезать даже не собирается. Ну да, зачем ему это делать, когда он нашёл себе удобное местечко сверху. — Что ты тут делаешь? Разве отец не говорил тебе не ходить в эту часть дома? Здесь живёт прислуга и отбросы, вроде меня.       — Тодзи, я пришёл тебе показать кое-что, — заговорщицки шепчет мальчишка и начинает шарить по груди кузена ладонями, словно вот именно тут он найдёт выключатель. Мелкий паршивец без чувства стыда. Тодзи же выдыхает, чувствуя, как пальцы пацана замирают, ощупывают его грудную клетку, и включает свет, привычно найдя выключатель настольной лампы. Желтый свет лишает Наою белоснежного оттенка обесцвеченных волос, зато открывает вид на ужасный макияж. Тодзи пробивает на смех, пока пацан на нём строит из себя оскорблённую невинность. С ужасно кривыми стрелками практически на всё веко и ресницами до бровей двоюродный брат выглядел уморительно как никогда раньше. — Ну Тодзи! Настолько ужасно?       — Ты себя без зеркала красил, что ли? — отсмеявшись и спихнув с себя задетого Наою интересуется он. — Ты сейчас страшнее любого проклятия, какие мне доводилось видеть.       С тех пор прошло много времени, и сейчас Наоя научился красиво подводить глаза: подчёркивал лишь красивый разрез глаз острой короткой стрелкой у уголка; тянул длинную линию до самой брови; иной раз красил чёрным слизистую и намеренно плакал, чтобы его лицо расчертили тёмные полосы, которые Тодзи потом заботливо утирал; реже на нём появлялся яркий макияж с блёстками, вырвиглазными цветами и тяжёлыми накладными ресницами.       Вот и сейчас. Наоя смотрит на него искусно накрашенными глазами с голодным взглядом, пока его щёку оттягивает головка члена, а яркие губы растянуты вокруг ствола. Пацан дразнится, сидя под столом и наглаживая горячими ладонями крепкие бёдра двоюродного брата, толком даже не сосёт, больше держит член во рту и забавляется. Острый на едкое слово язык проходится по чувствительной плоти, давит самым кончиком на уретру и тут же исчезает. Зато сёдзи отодвигаются в сторону, и у Тодзи кровь стынет в жилах. Наобито выглядит недовольным, когда осматривает Тодзи за рабочим столом и, видимо, не находит искомого.       — Глава?.. — хрипло интересуется он и запахивает полы верхних одежд сильнее, чтобы скрыть под тёмной тканью светлую макушку Наои сильнее, который с появлением отца даже не подумал остановиться и затихнуть. Напротив, загорелся энтузиазмом как никогда ранее и начал сосать. — Я могу чем-то помочь?       Он до последнего надеется, что голос не подводит его, когда кузен расслабляет глотку и насаживается на член головой по самые яйца. Его горячий нос вжимается в лобок, губы плотно сжимают возбуждённую плоть у основания, а пальцы ласкают поджавшиеся яйца. Удивительно, что Тодзи вообще может держать поставленную за долгие годы речь.       — Я потерял Наою, — скрепя сердце признается ему старик, а Тодзи отчётливо чувствует, что источник всех их проблем усмехается. С его членом во рту. — Не видел его?       — Боюсь, что нет, — с уверенностью лжет Тодзи и делает вид, что усаживается на стуле удобнее. На деле же толкается в неугомонный рот нерадивого братца глубже, и тот покорно принимает. Двигает равномерно головой, берёт глубоко и с удовольствием, которое даже не пытается скрыть. Чудо, что глава не услышал влажных хлюпающих звуков, которые его любимый сынок издавал. — Сегодня мы с молодым господином не сталкивались.       Зато неплохо так состыковались: рот вышеназванного молодого господина манил своими яркими накрашенными губами, тугой глоткой и охотным желанием сглатывать после отсоса каждый раз. Только потом Наоя лез целоваться, и поцелуй горчил на языке собственной спермой.       — Если встретишь, то отправь этого сорванца ко мне, — цыкает недовольно Наобито и, наконец, удаляется восвояси, пока Наоя под столом плотно втягивает щеки и глухо стонет от ударившей в горло струи.       Белобрысая макушка тут же появляется из-под стола. Обладатель её сыто облизывает яркие губы, и довольно скалится, когда Тодзи собирает с его подбородка подтеки спермы. Кузен в приглашающем жесте раскрывает рот и с готовностью вываливает язык, о который Тодзи размазывает своё же семя.       — Может, в следующий раз будешь так убедительно врать, пока трахаешь меня прямо перед отцом?       — А тебе бы хотелось этого?