past

      У Наои совершенно точно был особый пунктик на контроль. Тодзи это заметил ещё в тот самый первый раз, когда вжал пиздливого пацана в стену и сдавил в пальцах его шею — тонкую, бледную, с быстро бьющейся жилкой. Да почувствовать то, как скачет пульс было проще простого. Только вот Наоя, гневно распахнув глаза и поджав тонкие губы, начал биться в его руках, как умалишённый.       Теперь всегда бьющие в цель удары бессистемно ударялись о его грудь кулаками, не принося ровным счётом никакого вреда. Кузен словно впал в состояние несвойственной ему паники и пытался освободиться от тисков, от возможности оказаться ниже, чем он ставил себя сам. А мнил он себя едва ли не местным божком, которому стоило кланяться в ноги и восхвалять.       Эта семейка испортила мальчишку, сделав его капризным ребёнком с раздутым эго, который не уважает никого, кроме себя самого и сильных мира сего. Только в глазах этого исчадия ада все не стоили ни единой йены, которыми в его карманах и не пахло. Его карманы шелестели от денежных купюр и пищали на кассовом аппарате пластиковой золотой картой. Наоя любил только себя, и это был факт. Как и факт того, что он боится быть слабее перед кем-то, боится оказаться под чьим-то контролем и показать свою другую, ещё никем неизведанную сторону.       — Отпусти меня! — шипит Наоя и зло смотрит на Тодзи исподлобья, на что тот лишь усмехается и усиливает хватку на шее. Кожа на ней краснеет, как и красивое лицо кузена, который проглатывает рвущиеся из глотки проклятия и хватает ртом воздух. На это можно было смотреть вечно, как и на невольно выступившее в уголках глаз слёзы. — Пусти!..       — Ну уж нет, заносчивый паршивец, научись просить вежливо, — жёстким тоном произносит Тодзи и притискивает мальчишку к стене уже совсем вплотную. Он дёргается в его руках, цепляется пальцами за запястье и царапается, словно дикая кошка.       Хотя на кошку Наоя был похож мало, скорее лисица, что попала в ловушку к охотнику и всеми силами пыталась спасти свою жизнь. Только вот жизни кузена ничего не угрожало, а спасал он собственную гордость — хрупкую и пошедшую глубокими трещинами, когда кто-то без должных способностей смог ухватить его за шкирку и показать, что своим превосходством он может пугать своих прочих родственников, но не его. Бороться с такими хищниками в семействе Зенин подобным ему было не впервой, и Тодзи не пугал этот пацан, что сейчас представлял собой крайне жалкое зрелище. Тёмные потёки косметики на бледных щеках ему чести не прибавляли.       — Пожалуйста... — уже совсем хрипит Наоя и зло кусает собственные губы, когда опасение попросту потерять сознание граничит с сознанием слишком быстро, как и уходящий из его лёгких запас кислорода. Кислорода, которого в миг становится слишком много, стоит только чужим пальцам разомкнуться на его шее и выпустить.       Ноги отказываются держать его, и он попросту опускается на подрагивающие колени, безбожно пачкая в песке свои белые одеяния. А после пацан поднимает на него свой заплывший взгляд, и Тодзи на пару мгновений выпадает из реальности. Янтарную радужку затопил зрачок, на белке отчётливо проступили красные капилляры, а пелена невольных слёз выглядела весьма... органично. Наое подходил такой вид: слабый, потрёпанный, злой и совершенно лишённый лоска, привычной ему вычурности и благородства.       — Проваливай к чертям собачьим! — почти истерично вопит Наоя и в рекордные сроки буквально собирает себя по кускам. Он кое-как поднимается на всё ещё слабые ноги, накрывает ладонью шею, стараясь прикрыть следы от пальцев, которые, наверняка, совсем скоро превратятся в тёмно-синий ошейник из синяков, который пацан будет прятать под высоким воротом одежды или каким-нибудь женским украшением. — И не смей никому об этом хоть словом обмолвиться!..       Тодзи тогда лишь многозначительно хмыкнул и ушёл под почти испуганным взглядом, которым его провожал мальчишка. Однако испуга в чужих глазах он тогда не увидел, лишь почувствовал его отголоски в воздухе. Страх Наои отдавал привкусом сандала, прочно въедался в рецепторы, а внутренний голос требовал повторить. Ему хотелось почувствовать это вновь, но накидываться на прямого наследника клана Зенин в его положении было глупо, поэтому следовало терпеливо ждать.       Тогда это был лишь едва слышный звоночек о пунктике на контроль, но его Тодзи воспринял на свой счёт. Ему нравилось до волнительной дрожи в пальцах чувствовать над кем-то власть, а вот отношение к этому кузена оставалось пока что неоднозначным.       Благо, второй случай ждать не заставил себя долго. С первого инцидента едва прошло полтора месяца, на протяжении которого Наоя скрывал свою шею за широкой полоской ошейника — чокера — и при виде своего двоюродного брата заносчиво фыркал и ретировался куда подальше, распространяя терпкий аромат сандалового дерева. Дзинъичи лишь многозначительно выгнул свою чертовски широкую бровь, когда Тодзи шумно втянул воздух и расплылся в хищной усмешке. Только вот первый урок по развитию навыка держать язык за зубами кузеном был благополучно забыт, и он нарывался едва не с двойным усердием на что-то, что пока фигурировало лишь в качестве контроля.       — Отброс, — презрительно выплюнул тогда Наоя в сторону кузена и успел лишь испуганно пискнуть, когда его лицо встретилось с деревянным покрытием пола.       Тодзи буквально усаживается на него сверху, придавливает к полу сильнее и выкручивает руку в болезненном захвате. Пацан сам напросился, и едва ли хоть кто-то из его родни решит помочь юному наследнику. Его они ненавидят ровно в той же степени, что и он их. Если не больше.       — Да как ты смеешь! Я...       — Заткнись, — раздражённо рычит Тодзи и сильнее тянет руку на себя, выкручивая суставы ещё сильнее и заставляя Наою постыдно заверещать под ним. Тот скулит от боли, скребёт ногтями по полу и обиженно глотает оскорбления, когда на очередную попытку рассказать о собственной важности ему попросту давят коленом между лопаток на позвоночник, и боль становится нестерпимой. — Я сказал тебе закрыть свой поганый рот, разве нет?       Мальчишка под ним больше не дёргается, лишь мелко дрожит и пытается не переходить на откровенный вой от болезненных ощущений, что затапливают его с головой и распространяются по всему телу: ярко стреляют в висок, тянутся по затылку и плавно переходят во все части тела, распространяясь по позвоночнику. Наое откровенно обидно за то, что с ним обращаются таким неподобающим образом; отвратительно за то, что он не может сделать абсолютно ничего; странно до проступивших на лице красных пятен, когда он чувствует тянущее возбуждение в низу живота. Это неправильно, так не должно быть, и Наоя это знает, но не может поделать с этим ничего, ведь стоит ему дёрнуться лишний раз и всё его тело выкрутит от резкой боли.       — Отвечай.       — Да! Ты сказал мне закрыть мой поганый рот! — переборов в себе желание послать Тодзи куда подальше отвечает на повышенных тонах парень и сильно жмурит глаза, до белых пятен, чтобы сморгнуть редкие слёзы. — Я больше не буду доставать тебя, я всё понял. Правда!       Поверит в это разве что полный идиот, потому что Наое будет чертовски сложно отказаться от своего привычного поведения — гнусного, едкого и лишённого хоть капли чувства такта. Им в воспитании этого ребёнка и не пахло, хотя и Тодзи не отличался ни хорошим характером, ни чувством такта, ни уж тем более кротким нравом. Он просто умел держать свой рот на замке и не вываливать на окружающих своё никому не нужное мнение. Наоя этому за пятнадцать лет жизни так и не научился.       — Да неужели? — иронично усмехнувшись интересуется Тодзи и пристально вглядывается в покрасневшее лицо кузена, что в своей привычной манере поджимал тонкие губы в линию, отчего помаду у кромки становилось совсем не видно. Зато видно было растерянный, бегающий туда-сюда взгляд янтарных глаз. Наоя всяческим образом избегал смотреть на брата, однако невольно всё-таки скашивал взгляд чуть в сторону, но тут же отводил его.       Понять причину такого поведения было сложно, и дело было даже не в страхе. Он чувствовался совсем слабо, зато волнение проступило на первый план. В аромат сандала мягко вплетался терпкий запах грейпфрута. Хотя, быть может, виной всему какой-нибудь одеколон этого паршивца с бегающими глазками и поджимающимися пальцами на ногах. Не услышать тихое щёлканье суставов было сложно.       — Да, только хватит уже. Мне больно, — с капризными нотками тянет Наоя и слабо дёргает на себя свою собственную руку, что всё это время была выкручена под углом и едва ли позволяла думать хоть о чём-то помимо боли. Тодзи же не собирался калечить кузена, а потому всё-таки выпустил конечность из захвата, на что владелец её облегчённо вздохнул.       — Пиздуй, пока не сказал что-то ещё и всё не стало ещё хуже, — усмехается Тодзи поднимается с чужого тела, которое до этого, даже обретя большую свободу действий, осталось лежать под ним неподвижно. Правда, отказать себе в удовольствии и не пнуть напоследок нерадивого братца в бедро не удаётся, но на это Наоя лишь тихо шипит, сводит брови на переносице и, потирая то место ушиба, то плечо, ретируется куда подальше.       Его не видно всю неделю, и все из клана изрядно удивлены тому, что обычно наглый родственничек не показывает носа дальше своих покоев, хотя вслух никто ни у кого ничего не спрашивает. Пускать сплетни за спинами тут было не в почёте, а высказать гадости прямо в лицо — совсем другое дело.       Спустя неделю Наоя впервые вылезает из комнаты, выглядит совершенно точно также, разве что молчит в присутствии Тодзи и до боли в челюстях сжимает зубы, аж желваки проступают и вздуваются на висках вены. Но рот он не открывает, и это наводит на определённые мысли: что-то явно не так. Тодзи чувствует, что двоюродный брат не боится его. Он скорее опасается того, что может последовать за неосмотрительно брошенным им словом, а уж из его ядовитых уст это могло быть совершенно любое слово. Хотя тревожный звоночек, что что-то и в этом предположении разрушается через два месяца, когда Наоя всё-таки нарушает свой обет молчания в его присутствии.       От Наои пахнет алкоголем, у него нетвёрдая походка и красные от сакэ в крови щёки. Удивительно, что он вообще стоит на ногах ровно, лишь слегка покачивается, стоит сделать неловкий шаг ближе. Тодзи терпеливо ждёт, и ожидание не оказывается напрасным: кузен подходит практически вплотную, смотрит на него снизу вверх и, наконец, тыкает указательным пальцем в грудь.       — Это твоя вина, — обвиняющим тоном лепечет мальчишка и шмыгает носом, не переставая даже пьяным ломать трагедию. Хотя, кажется, алкоголь его только подогревает, и актёрские таланты выходят из-под контроля, принимая какую-то новую форму. В нос бьёт резкий запах грейпфрута, отдающего приятной цитрусовой горечью. — Это ты сделал меня таким.       — Это каким? — непонимающе вскидывая брови интересуется Тодзи и даже предположить не может, где же он приложил руку в воспитании этого пацана. В детстве им едва ли разрешали хоть как-то взаимодействовать, нрав Наои сформировался в кругу его непосредственного окружения, так что в жизни кузена его персона появилась значительно позже, когда он уже стал заносчивым и самовлюблённым до непозволительной крайности. Этому можно было только позавидовать. — Я не совсем понимаю, о чём ты говоришь.       — Не понимаешь? — Тонкие брови изламываются, а сам мальчишка цепляется за него руками, крепко обхватывает длиннопалой конечностью запястье и, поджимая губы, тянет руку к собственной шее. Он укладывает ладонь Тодзи на шею, чуть склоняет голову в сторону и смотрит пьяно и даже как-то жалобно. Тревожный звоночек уже практически оглушает, когда осознание становится ясным и понятным. Так вот что он сделал с Наоей. Вот, в чём он его обвиняет и оправданно перекладывает всю ответственность на плечи Тодзи. Понять можно было. — А так?       — Понимаю.       Пальцы сильнее обхватывают хрупкую шею, большой давит аккурат под нижнюю челюсть, а кузен в его руках глухо стонет и прикрывает накрашенные глаза со смазанным после весёлого вечера макияжем. Можно было бы пойти самым лёгким путём и попросту оставить братца в одиночестве, сказав, что его фетиши не касаются посторонних людей, однако... Однако отказываться хоть от чего-то интересного в пределах этого пропащего клана не хотелось. А слабый до контроля и, возможно, боли Наоя был чем-то интересным. Только вот пользоваться его нетрезвым состоянием было уже не то.       — Идём, ты слишком пьян, — выдыхает Тодзи и слабо шлёпает кузена по щеке, приводя немного в сознание. Помогает не особо, но тот хотя бы отвечает ему согласным мычанием и намертво вцепляется в локоть, так что тащить его тушу приходится на себе вплоть до его же спальни, где пытается уложить в кровать, но Наоя упорно цепляется за него и недовольно мычит, когда Тодзи пытается отодрать его цепкие руки от собственного предплечья. — Наоя, отпусти. Я не могу остаться здесь, и ты это прекрасно знаешь.       — Почему?       И впрямь, почему? Вероятно, виной всему то, что Наобито не жалует его от слова совсем и только ищет подходящего шанса избавиться. Хотя за ночёвку в одной спальне с его любимым ребёнком он не сделает ему ничего, но вот если выяснит, что он делал с ним ранее, то тут наказания избежать уже не получится явно. Скорее всего он обзаведётся парочкой серьёзных увечий и шрамами в качестве напоминаний о произошедшем. Разве может оставить глава клана Зенин в стороне факт того, что кто-то из семьи поднял на Наою руку и тем самым развратил его, пусть и неосознанно? Интуиция охотно подсказывала, что нет.       — Потому что таковы правила и...       — Тогда встретимся утром? — перебивает его Наоя и смотрит пронизывающе, аж отказать сложно, поэтому Тодзи согласно кивает и треплет брата по волосам.       — Да, встретимся утром.

***

      Утром они благополучно не встречаются. Точнее видятся, но Наоя, только завидев кузена, сворачивает куда-то в коридор и растворяется в лабиринте дома. Преследовать его смысла нет, раз уж он решил затеряться среди комнат, да и бесшумные шаги удачно скрывали его местонахождение. Тодзи ещё не был настолько хорош, чтобы распознавать и это с помощью всех своих чувств.       Так он бегает ещё несколько дней, старательно делая вид, будто так и должно было быть с самого начала. Да, ведь нет ничего удивительного в том, что один двоюродный брат всяческими способами пытается улизнуть из компании второго. И это не вызвало бы подозрений, не исчезни однажды Наоя из помещения, стоило на пороге показаться Тодзи. Тот под идиотским предлогом сбежал в туалет и не появился в столовой до конца обеда.       Судьбоносная встреча происходит совершенно случайно и неожиданно: Наоя попросту влетает в кузена, чуть не сбивает его с ног и хватается за него сам, чтобы не упасть самому. Встреча идиотская, но подходящая, чтобы не дать мальчишке сбежать. Тодзи цепляет его за ворот одежды и волочет за собой сопротивляющегося пацана до ближайшего закрытого помещения, чтобы расставить все точки над i.       — Эй, да хватит уже! — недовольно шипит под рукой Наоя и пытается вырваться из крепкой хватки, однако получается плохо: верхние одежды начинают опасно трещать, сам мальчишка запинается в собственных ногах и Тодзи приходится его даже протащить несколько шагов по полу, пока пацан не возвращает себе вновь способность ходить на ногах, а не изображать из себя мешок с картошкой. Тяжёлый такой и, судя по всему, живой и агрессивный, раз уж Тодзи пару раз прилетает кулаком куда-то под рёбра. Это меньшее, что могло с ним произойти после задушевной беседы с родственником. — Тодзи!       Кажется, это вообще первый раз, когда Наоя назвал его по имени вместо привычного «эй, ты» или «отброс». Правда, с последним он после одного инцидента употреблять перестал, а в первом варианте обращения нужды не возникало никакой — пацан его избегал и этого даже не скрывал. Первым попавшимся помещением среди бесконечных коридоров личных комнат оказывается прачечная, в которую Тодзи втаскивает кузена и задвигает за ними сёдзи.       — Так значит, это я виноват в том, что ты стал мелким извращенцем? — как ни в чём ни бывало интересуется он и прячет руки в широких рукавах кимоно, продолжая пристально наблюдать за Наоей и перекрывать ему любые пути к отступлению. А он бы первым делом и попытался сбежать, стоило бы только отойти на пару шагов от дверей. Как бы не так, он давно вылавливал этого пацана на разговор, а тот от него прятался по углам и бегал. — Или я виноват в чём-то другом?       — Ты... — Наоя задумчиво замолкает, думая уже обвинить двоюродного брата во всех смертных грехах, но в конечном итоге не может даже толком сформулировать мысли и начинает злиться. В первую очередь на себя, а уже потом — на Тодзи, который не оставил его пьяные выходки и впрямь решил встретиться утром, которое наступило через несколько дней после назначенного срока. Но это уже было не так важно. Важнее было донести свои мысли в правильном русле, а не испоганить всё как всегда. — Ты заставил меня хотеть то, чего я не хотел никогда раньше.       Говорить открыто «тебя» было бы для Наои полным позором, в котором он так просто сознаваться намерен не был. Одно дело заявить, что он хочет чувствовать контроль другого человека над собственными телом и сознанием, но совсем другое, если он признается в своей нездоровой сексуальной тяге по отношению к двоюродному брату. Ему и так было сложно смириться с тем, что каждую ночь он видел руки Тодзи во сне и слишком отчётливо помнил, как те сжимали его горло и подчиняли своей воле.       — А поподробнее? А то я всё ещё не совсем понимаю.       Тодзи откровенно весело наблюдать за тем, как одна эмоция на лице брата сменяется другой, как тот недовольно сжимает и разжимает челюсти, явно не зная, что ответить на подобного рода вопросы. Да будет удивительно, если на всю эту картину прольётся хоть капля света. Только вот Наоя зло смотрит на него и делает шаг вперёд.       — Контроль. Мне нравится контроль. Это ты хотел услышать, да? А теперь оставь меня в покое!       От сёдзи всё-таки приходится отойти, чтобы дать мальчишке возможность вырваться на свободу и скрыться. Тот выложил все карты на стол, а теперь его гордость нуждалась в реабилитации. Тодзи же нуждался во времени на обдумывание сложившейся ситуации. Картина, словом, вырисовывалась весьма интересная и красочная.

***

      Бегать и скрываться Наоя перестаёт с того же дня, более не видя в этом никакого смысла. Свою тайну он уже выложил виновнику торжества, а теперь оставалось только лишь смириться с собственными желаниями и наслаждаться воспоминаниями о том, как Тодзи сжимал руку на его глотке и велел заткнуться. Он даже пробует самостоятельно придушить себя, но это ощущается... глупо. Это ничем не лучше той же дрочки, где все действия зависят только от тебя самого непосредственно.       Так что через несколько месяцев принятия себя и своих желаний одной поздней ночью скребётся в комнату кузена, не дожидается разрешения войти и проскальзывает внутрь маленького помещения, в котором едва помещались кровать, небольшой шкаф и рабочий стол, заваленный оружием. Рассмотреть что-то ещё у Наои не получается. С кровати доносится едва слышный шорох одеяла, а в следующий миг его вжимают всем телом в столешницу. Рядом с лицом оказывается лезвие кинжала.       — Наоя? — раздаётся сверху почти удивлённый голос, однако ни кинжал, ни придавливающая его к поверхности стола рука так и не исчезает. Продолжает давить между лопаток локтем и придерживать на месте за заднюю часть шеи. — Какого чёрта ты тут забыл?       Он уже собирается дать брату свободу и отстраняться, однако успевает разве что немного разжать пальцы, прежде чем его останавливает хриплый голос.       — Стой... сожми сильнее.       Наоя смотрит на него влажным блестящим взглядом, шумно сглатывает и открывает шею сильнее, чтобы в неё было удобнее вцепиться и сжать: сильно, до хрипоты в не так давно сломавшемся мальчишеском голосе, чтобы после на светлой коже, как и в первый раз осталось тёмное ожерелье из синяков, что в точности повторяли бы очертания пальцев Тодзи. И он себе в этом не отказывает.       Ладонь ложится на горло как влитая, оглаживает выпирающий кадык и сжимается сильнее. Кожа белеет, а Наоя глухо стонет. Стон отдаёт по пальцам гулкой вибрацией, приятно тешит эго, и для полноты ощущений Тодзи вжимается всем телом в кузена, отчего того немного протаскивает по столу ближе к противоположному краю.       — Так всё это время ты хотел этого? — хмыкает он прямо в ухо мальчишки, сдувая осветлённые волосы с тёмными концами, и перемещает ладонь так, что она обнимает чужую шею спереди, приподнимает голову Наои немного от столешницы и очевидно доставляет тому удовольствие. Странное, мазохистское, но всё-таки удовольствие. — Отвечай.       — Да, — хрипит он согласно и трётся задницей о бёдра, то ли пытаясь уйти от натянувшего ширинку джинсов только начавшего вставать члена, то ли напротив, пытаясь притереться ближе. Ответа на этот вопрос ни у кого из них сейчас не было, так что приходилось действовать по наитию.       — Раздевайся, — отдаёт Тодзи короткий приказ и немного отстраняется без особого желания. Трахаться через одежду уже было не очень интересно, так что сначала от неё следовало избавиться.       Наоя покорно скидывает верхние одеяния, распускает пояс хакама, что сползают по его бёдрам и ногам на пол, и открывает вид на крепкие ноги с ладными бёдрами и пухлыми ляжками. Между них даже нет просвета, и это выглядело действительно сексуально. Тодзи ведёт свободной рукой по его бедру, сжимает ягодицу и звонко шлёпает по ней.       — Тодзи!.. — шумно выдыхает Наоя и крупно вздрагивает, когда за его спиной раздаётся шорох одежды. Тодзи распускает пояс кимоно и немного приспускает брюки. Давление на член, наконец, исчезает, и становится намного легче. Особенно хорошо, когда он вжимается в кузена плотнее и придавливает к столешнице ещё сильнее, предотвращая попытки начать дёргаться и сбежать раньше времени. — Что ты делаешь?       — Не двигайся, — выдыхает ему хрипло в краснеющее ухо Тодзи и тянется рукой за маслом, которым пользовался для массажа после особенно усердных тренировок. — Я не собираюсь тебя трахать. Сейчас.       Склянка тихо звякает, ибо открывать её одной рукой не очень удобно и попросту переворачивается, заливая кисть руки. В принципе, хуже быть не должно. Он скользит скользкой ладонью по пояснице Наои, оглаживает ямочки и двигает ниже, оставляя после себя жирные разводы. Вопреки опасениям кузена даже не трогает его промежность, подозревая, что это вызовет новый шквал бурных эмоций и сразу же протискивает руку промеж ляжек. Пацан вздрагивает, но ощутимо расслабляется, даже слегка расставляет ноги в стороны, чтобы облегчить Тодзи работу. На это он лишь неловко из-за обилия масла щипает кузена за внутреннюю сторону бедра.       — Сдвинь ноги. Плотнее.       Похлопывая Наою по бедру, Тодзи оценивает представший перед ним вид: блестящая от масла бледная кожа, которая ярко контрастировала с ярким отпечатком ладони на одной ягодице, крепкие ладные бёдра, между которыми, наверняка, сейчас чертовски горячо, напряжённый излом спины и краснеющее лицо, скрытое за выбеленной чёлкой. Пульс под рукой заметно учащается, и Тодзи довольно хмыкает себе под нос, одновременно вклиниваясь членом промеж ляжек.       — Хороший мальчик.       Наою подкидывает на месте, он царапает поверхность стола и поджимает пальцы на ногах, когда всего становится слишком много. Слишком сильная хватка на шее, слишком откровенные прикосновения, слишком откровенный контроль и чёткие приказы, которым он даже не думает противоречить, слишком яркие ощущения того, как член брата скользит по чувствительной коже внутренней стороны бедра, упирается горячей головкой в яйца и скользит дальше, вперёд, касаясь его собственной возбуждённой плоти. Наоя этого не видит, но чувствует и задыхается, хотя хватка на шее не усиливается ничуть. Рука просто придерживает его, пальцы исследуют ребристую гортань и касаются кадыка, что двигается по горлу вверх-вниз.       Изо рта вырываются хриплые стоны, контролировать которые не получается, да Наоя и не пытается. Он полностью концентрируется на ощущениях собственного тела и плотно вжимается влажной спиной в грудь Тодзи, трётся о него и часто облизывает губы, шумно сглатывая время от времени горькую слюну. Тодзи не пытается отвлечь его от удовольствия, лишь продолжает двигать бёдрами и скользить членом промеж бёдер, чувствуя, что надолго его не хватит. Эта мысль гулко пульсирует в висках, отдаётся в глазах чёрно-белыми всполохами и растворяется в воздухе звучными шлепками кожи о кожу, терпким запахом секса и проклятым насыщенным запахом грейпфрута.       Оргазм накрывает внезапно. Всего спустя каких-то пару минут, когда двоюродный брат смотрит на него поплывшим взглядом и задушенно выдыхает «сильнее». Догадаться, чего именно он просит, не так уж и сложно, а потому хватка на мальчишеской шее усиливается, сдавливает её до хрипа и судорожного дёрганья всем телом, которое пытается бороться за каждый глоток воздуха. Хватку Тодзи не ослабляет вплоть до момента, пока Наоя не растекается по столу безвольной куклой. Его приходится перевернуть, усадить на столешницу и пару раз шлёпнуть по горячим щекам.       — Порядок?       — Да... — сипит ему в ответ кузен и выглядит откровенно осоловелым, когда опускает взгляд вниз и смотрит на свои блестящие от масла и спермы бёдра, на собственный всё ещё стоящий член, от чего становится ничуть не легче. Он мог бы попытаться сделать вид, что ничего не было, если бы спустил во время процесса, но теперь пелена похоти отступила и он не чувствует себя пьяным. — Да, порядок. Я пойду...       — Сидеть, — безапелляционным тоном заявляет ему Тодзи, и Наоя замирает на месте. Сердце глухо ударяется о грудную клетку, когда кузен подтягивает его за бёдра к краю стола и склоняется ниже. — Только попробуй сдвинуться с места, понял меня.       Наоя согласно кивает и поджимает губы, стараясь сдержаться от позорного побега восвояси, когда горячий влажный рот обволакивает его член, скользит несколько раз языком по всей длине и давит на выпирающие вены. Да ему бы хватило и просто вида того, как Тодзи ему отсасывает, чтобы кончить, но выдержки хватает на немного больший срок. Буквально на такой, чтобы после парочки движений начать мелко подрагивать и чувствовать себя странно от вида того, как кузен сплёвывает его сперму ему же на живот, гладит по бёдрам и утирает губы тыльной стороной ладони.       — Только попробуй ещё раз сбежать от меня.