past

Тодзи откровенно наслаждается свежими запахами, что заполняли собой небольшое помещение, оседали на слизистой терпким ароматом скошенных трав и цветов. По помещению раздаётся мерный стук и едва слышные выдохи, когда звуки прекращаются ненадолго, а Наоя разминает затёкшее от работы запястье. Слышится даже тихий хруст суставов, однако тот не жалуется и спустя пару минут отдыха вновь принимается за дело. Тодзи же не двигается с места, удобнее разваливается в кресле и держит глаза закрытыми. У него осталось совсем немного времени на отдых, потому что совсем скоро кузен закончит со своей работой и передаст ему заказ от постоянного клиента. Фушигуро предпочёл бы его не видеть, но отказываться от пары сотни золотых монет в их с Наоей «семейном» бюджете было бы глупо. Уж лучше в очередной раз перетерпеть насмешливое лицо отпрыска от почившего графского рода Годжо, нежели потом выслушивать от кузена нытьё и браться за работку потяжелее. Мужчина сонно зевает, скребёт короткими ногтями по старому шраму на боку и задумывается, в какой момент следует начать готовиться к непростой встрече с этим пацаном: прямо сейчас или же оставить это неблагодарное дело вплоть до путешествия по городу? Можно ведь намеренно никуда не торопиться и идти неспешным прогулочным шагом по шумным в последние несколько дней улицам города. Однако даже так он не избавится от другого источника язвительности и уничижительных шуток. Сегодняшний день должен был ознаменоваться началом весенней ярмарки — самой крупной из всех, что проходили в году, а потому помощь в лавке потребуется. А если Тодзи будет задерживаться, потратив вместо положенного часа на дорогу туда-сюда больше, то капризный тон Наои не заставит себя ждать. Встретит им буквально на пороге, не дав даже притвориться спящим или консультирующим одного из потенциальных покупателей. Хотелось уже закончить со всеми заботами поскорее. — Не спи, — вдруг раздаётся гнусавый голос кузена сквозь шелест пергамента, в который он заворачивал с предельной аккуратностью лечебные порошки. Фушигуро даже приоткрывает один глаз и ленно наблюдает за отточенными действиями: тонкие длинные пальцы поддевают края, как-то хитро складывают плотную бумагу в компактный конвертик… — Я уже почти закончил. … на весах Наоя отмеряет необходимую массу бледно-серого порошка, перекладывает его в конверт и берётся за стержень сургуча, который аккуратно поджигает. Сургуч плавится, растекается по комнатке сладким почтовым запахом и мерно капает густыми каплями на конверт. Кузен же берётся за штамп, прикладывает его ещё к податливой расплавленной массе и усиленно жмёт, аж напрягаются мышцы руки и проступают под кожей сухожилия. Печать у клана Зенин красивая — резная и оставляющая на чёрном сургуче красивый серебристый след. — Этот ублюдок снова заказал всякой дряни, над которой пришлось изрядно потрудиться, — жалуется ему Наоя и откладывает конверт в сторону к нескольким небольшим склянкам, заполненных то цветастыми порошками, то спресованными пилюлями, а то и вязкой субстанцией для внешнего применения. Тодзи даже не хотелось думать, в каких целях отпрыск семейства Годжо использует всё это. — И у нас кончились некоторые важные ингредиенты, придётся что-то купить, что-то поймать… эй, ты вообще слушаешь? — Да, — согласно мычит мужчина и коротко хмыкает. За Наоей было приятно наблюдать в двух случаях: когда он работает и когда он работает с закрытым ртом, увлечённый любимым делом с головой. Худо было разве что в те моменты, когда кузен цеплял его за рукав рубахи и тянул в сторону ювелирных лавок. Там он всегда долго крутился у зеркала, прикладывал к себе то одно, то другое украшение и капризно жаловался, что ему ничего не подходит из предложенного ассортимента. Это колечко ему жмёт, это не смотрится на его пальце, эти серьги ему лезут в рот или слишком громко звенят, а ожерелья и цепи зажимали и натирали кожу шеи. Всё остальное вполне себе можно было пережить и не обращать внимания на выкрутасы двоюродного брата никакого внимания. Приоткрытый глаз смыкается с тихим влажным звуком при соприкосновении век, а Наоя как-то особенно понятливо затихает, лишь продолжает тихо шуршать пергаментом, упаковывая одно из своих снадобий от болезней головы и от болезней жопы. На удивление, всегда помогало. Сон не идёт, но сладкие запахи и тепло окутывают со всех сторон, давят на плечи приятной негой, давая возможность находиться в полудрёме, на грани сна и сознания, хотя спать хотелось чертовски сильно. Бессонная ночь давала о себе знать и сжимала плотным кольцом виски. Впереди предстоял целый день работы, и просто не было никому из них. Эти мысли отвлекают от посторонних звуков настолько, что мимо проходит и мелодичное созвучие колокольчика над входной дверью торговой лавки, и спешные шаги кузена совсем рядом. Из основного зала разносится мерный гул голосов, звон монет и уставшее «приходите ещё». Надо бы всё-таки заглянуть в несколько лавок с женскими побрякушками и разузнать, где можно приобрести что-то интереснее вульгарных золотых серёг, которыми торговала чернявая цыганка на углу центральной улицы. Рядом вновь звучат тихие, почти беззвучные шаги, шелест свободных одеяний кузена и чиркнувшие по полу ножки стула, когда Наоя выдвигает его, садится и задвигает обратно, подтаскивая ближе к краю своего рабочего места. Он работает ещё какое-то время, Тодзи почти чувствует, как дрожат от усталости чужие руки и порошок сыпется с ложки на стол мелкими крупицами, скрипит по дереву золотыми монетами и становится абсолютно бесполезным. Хотя об этом больше свидетельствует тихая ругань брата. Наоя впивается ногтями в кожу ладоней, разминает дрожащие пальцы и встряхивает кистями рук. Это помогает ровно на несколько секунд, но за это время он успевает уложить все препараты в резную деревянную шкатулку с позолоченной гравюрой дома Годжо на крышке и провернуть в замке ключик, который скрывается в складках его одежды. Второй такой ключ был только у Сатору, так что переживать о безопасности поставки не приходилось. — Тодзи, вставай, нужно доставить посылку, — хрипит со своего места кузен и двигает обёрнутую белой тканью шкатулку ближе к краю стола. Фушигуро же только теперь полноценно открывает глаза, концентрирует взгляд на осунувшемся лице и глубоких тенях под глазами, замечает, что сквозь высветленную макушку пробивается настоящий цвет, и с трудом заставляет себя подняться. — Затребуй с этого ублюдка компенсацию за моральный ущерб, иначе он лишится поставщика лёгких развлечений. — Как скажешь, — соглашается с ним мужчина, беря в руки первым делом шкатулку, а потом уже укладывая вторую на светлую макушку. — Иди поспи часок, я открою лавку и потом разбужу тебя. Не спи за столом. Наоя что-то невнятно отвечает, качает головой и убеждает его, что и не подумает, но после слова «поспи» начинает растекаться по столу бесформенной лужей. И это в первый день ярмарки, когда обилие посетителей в лице приезжих было таким многочисленным, что с трудом можно было отыскать соотечественников, с которыми Тодзи время от времени пересекался в баре или на рынке с продуктами. Одним словом, знал достаточно, чтобы относить их к так называемым «своим». Удобнее перехватывая шкатулку, Тодзи думает уже было переместить кузена хотя бы на крохотный диванчик, который совершенно не подходил для сна, однако оставляет эту затею и бесшумно покидает небольшое помещение мини-лаборатории, обходит прилавок, проверяя кассу, и только после этого выходит на улицу. В лицо сразу же бьёт горячий поток воздуха, а в уши — галдёж прохожих. Оставлять лавку открытой рискованно, поэтому табличка переворачивается, а ключ с тихим скрежетом проворачивается в скважине хитрого замка. Бурный поток людей двигает бесконечной вереницей навстречу, что-то громко обсуждает между собой и останавливается у очередной торговой лавки, затормаживая движение всех остальных на пару мгновений. Однако Тодзи не обращает на эти заминки никакого внимания, просачивается сквозь людскую массу подобно змее и даже не останавливается. Лишь оглядывается время от времени по сторонам, щурит глаза от бьющего в них яркими солнечными всплесками света и покрепче прижимает к груди свёрток. А пока следовало доставить заказ и возвращаться в торговую лавку, чтобы продолжить начатое дело: следить за посетителями, которых стало в несколько раз больше с наступлением ярмарки. С центральной улицы приходится свернуть, пройти по узким улочкам между домов, пугая своими громкими шагами доедающих какую-то дрянь канализационных крыс и тощих кошек с торчащей во все стороны шерстью. Да и привлекать лишнее внимание стражи не хотелось: те были особенно бдительными во время праздников и без зазрений своей уже давно пропитой совести тормозили всех мало-мальски подозрительных личностей. Огромный мужик с катаной за поясом и каким-то свёртком в руках должен был попасть в эту категорию подозрительных личностей. И если Наоя всё-таки положил в эту треклятую шкатулку наркотики, то по всему городу появятся ориентировки с портретом Фушигуро, и город придётся покинуть в рекордные сроки. А уходить из города не хотелось, тут было всё самое необходимое для относительно спокойной и мирной жизни: и работа, и место, где можно проспаться, и кузен был под боком. Оставлять того одного всегда было идеей не из лучших, а потому их и отослали куда подальше, снабдив денежными средствами лет на десять вперёд. Большая часть капитала бессовестно ушла на покупку магазинчика и жилого пространства над ним, а также на побрякушки. Да с их количеством Наоя сам мог открыть ювелирную лавку, но нет. Собирал украшения, словно он жадная до блестящих вещичек сорока, и трепетно ухаживал за ними. Но чем бы дитя не тешилось, лишь бы не устраивало пожаров и прочих неурядиц на новом месте. Англия не выдержит второго «Великого пожара». Ещё несколько поворотов, мужчина перешагивает через недвижимое тело старика в тряпье, что обнимал бутыль из-под дешёвого рома, и вновь оказывается на центральной улице в пучине городской жизни. Отсюда до поместья Годжо рукой подать, достаточно пройтись по мостовой и свернуть в район с частными домами, где обитали богатые мира сего. Особняк мелкого паршивца весь блистал от чистоты, количества белого цвета и каких-то резных вставок, даже золочёные ворота говорили о том, что тут обитает далеко не бедный человек. Только вот никто не ожидает увидеть восемнадцатилетнего пацана с извечной добродушной ухмылочкой на лице и хитро прищуренными голубыми глазами в бунтарско белом фраке. Никто не носил белые фраки, максимум — жилеты. Но Сатору будет не Сатору, если не выделится на фоне скучной человеческой массы. Его жемчужного цвета фрак расшит перламутровыми жемчужинами и золотыми нитями в каких-то узорах. Тодзи плевать, он не был заинтересован в моде и не следил за ней. Ему доставало штанов, свободной рубахи и тяжёлых сапог, всё прочее казалось излишествами для богатеев. — Я из лавки с лекарствами, мне было поручено доставить заказ вашему господину лично, — без особого интереса отчитывается мужчина перед охранниками у входа и, получив согласный кивок, минует открывшиеся ворота вместе с одним из стражников. Тот шагает чуть впереди, толкает ладонями массивные двери центрального входа и на миг останавливается возле служанки. Что-то шепчет ей на ухо, а после поворачивается к Тодзи. — Нужно будет немного подождать в гостиной, господин Годжо спустится к Вам через несколько минут и…       — Ага, дорогу я знаю, — обрывает парня на полуслове Тодзи и безошибочно двигается в сторону нужной комнаты, где растягивается на софе и кладёт шкатулку с медикаментами себе на колени. Лучше уж перестраховаться сто раз и вручить заказ лично в руки заказчика, чем потом выслушивать недовольство. Он осматривается по сторонам, отмечает, что с последнего его визита на стене появилась новая картина — во весь рост с изображением нынешнего графа Годжо. А ведь когда-то давно он помнил его совсем мелким пацаном, лет пяти, когда они встретились в Японии перед иммиграцией семейства в другую страну по политическим причинам. Наоя его тогда притащил сюда почти сразу после переезда, чтобы выразить своё «искреннее» сочувствие в отношении погибшего отца Сатору и преподнести в качестве презента кисеру в длинном деревянном футляре, в который вложил один из своих дурманящих курительных изобретений с содержанием, кажется, высококлассного опиума. — Так значит, Наоя всё-таки успел выполнить мой заказ? — раздаётся весёлый молодой голос со стороны входа, и взгляд натыкается на Годжо в его очередном белом фраке. Яркий цвет режет по глазам, но Тодзи не отворачивается и лишь коротко усмехается, мол, да, успел, но тебе это так просто не сойдёт с рук. Пацан понятливо кивает головой. — Ладно-ладно, я не должен был так нагружать его перед ярмаркой. Первый день ведь самый ответственный, ему нельзя пропускать ни один рабочий день, не так ли? — Так, — кивает мужчина и поднимается с места. Шкатулка оказывается в чужих руках, и теперь с себя можно было снять всю ответственность. Осталось лишь забрать деньги за их скромные услуги. — За выполнение работы в рекордные сроки цена товара повышается вдвое, как и мои услуги курьера. Плюс штраф за бессонную ночь Наоя потребовал стребовать с тебя в размере двух сотен золотых. Итого… две тысячи семьсот золотых монет. — Зенин в своём духе, но так уж и быть, — недовольно цокает языком Годжо и извлекает из кармана фрака чек, который быстро заполняет, вручает Тодзи на проверку и, получив удовлётворённый хмык, сопровождает вплоть до самых ворот, рассказывая какие-то свои глупости о происшествиях в высшем свете. — До скорого. — Бывай. Пройдёт месяц, и на пороге торговой лавки вновь появится знакомый пацан с подаренной ему курительной трубкой в пальцах и сделает очередной заказ на приличную сумму денег. Картина привычная, далеко не новая. Фушигуро же лишь тянется, разминая затёкшие мышцы спины и плеч, и двигает обратно в сторону магазина. Его бы следовало уже открыть, в обеденное время как раз будет больше всего клиентов, нуждающихся во всевозможных снадобьях то от головной боли, то для травли крыс-супруга, то ещё что-нибудь. Одним словом — ярмарка.