past

Наоя привык к тому, как с ним обращается Тодзи: берет всегда грубо, не размениваясь на лишние ласки и нежности, которых тело время от времени требовало. И Зенину это искренне нравилось до того, что пальцы на ногах поджимались, узел возбуждения развязывался и бил спермой из члена. Каждый раз. И Наоя не жаловался, когда в очередной раз вскрикивал от лёгкой боли в натянутых мышцах ног, которые кузен удерживал за лодыжки и почти складывал его пополам. Не жаловался он и когда расцарапывал плечи и спину Тодзи в кровь, вспарывал кожу до мяса и орал дурниной, потому что всегда было слишком много, слишком хорошо, слишком больно. То, чего ему всегда и не хватало. То, чего ему не могли подарить женщины. Тодзи брал его под свой контроль, брал его тело и использовал как дешёвую секс-куклу, даже не шлюху. Потому что Зенин не требовал с него денег, а сам приходил и покорно раскидывал ноги в стороны, предлагая всего себя. И этого обычно было более чем достаточно. Простая разрядка, возможность отдать контроль над своей жизнью в чьи-то куда более сильные руки, чем его собственные. Возможность дышать даже тогда, когда рука на его шее сжималась до чёрных пятен перед глазами, до алых болезненных вспышек в висках… Но иногда хотелось гнусной, отвратительной нежности, и он скулил, лез обниматься и смазанно целовал старшего брата куда-то мимо губ. Тодзи ему позволял, но сам этой нежностью не награждал. Лишь не вколачивался своим членом в его задницу так, будто от этого зависела его жизнь, а начинал двигаться более плавно, размеренно, идеально. Это Наоя чувствовал, когда стыдливо нащупывал свою растянутую дырку, в которой легко по смазке двигался член. Большой, распирающий изнутри до того сильно, что ноги потом подводили, с крупной головкой, что давила глубоко внутри на сигмовидную кишку, заставляя периодически дёргаться и сжиматься. Нравилось ему и то, как рельефные вены скользили по его растопыренным пальцам, пока Тодзи засаживал ему по самое основание, касаясь влажными от пота бёдрами бледных ягодиц. А потом в их с кузеном постели появился Годжо. Как всегда идеальный, даже ниже пояса: крупный член без единого изъяна, который даже не клонился чуть в сторону, как это было у Тодзи. Ровный, с чётким рельефом вен, который Наоя обводит языком, гладит пальцами и сдавленно стонет. Стонет от того, как Годжо толкается в его глотку, как Тодзи придерживает его за узкую талию и берёт сзади с привычной для него грубостью. С Годжо иначе. Именно он дарит какую-то извращённую нежность, когда гладит Зенина по высветленным волосам, щекочет пальцами за ухом, словно какую-то псину, а после помогает стереть с подбородка и губ терпкие капли спермы, что запятнала белёсыми следами всё его тело вдоль и поперёк. Знал бы Наобито, то не оставил бы от своего младшего отпрыска ровным счётом ничего. А было ли что оставлять вообще? Наоя в этом сильно сомневался, когда в очередной раз возвращался в отцовскую обитель, кланялся ему под идеальным углом, а после заламывал пальцы до звучного хруста в своих покоях. От него осталась лишь одна красивая физическая оболочка, нутро которой уже давным давно прогнило. Он был ужасным ребёнком, ещё куда более ужасным подростком с неуёмным желанием получить всё на свете, а сейчас он отвратительный взрослый, который не изменился ни на йоту. Сможет ли он сделать это? Верилось слабо. Но Тодзи ему не говорил ни слова, лишь называл капризным ребёнком и затыкал болтливый рот то своей рукой, то членом. И это тоже было одним из капризов. Ведь всю свою жизнь он хотел заполучить себе старшего брата, как это когда-то сделала его ныне покойная жена. И его каприз был исполнен в странной форме, от которой подгибались ноги, а в голове становилось пусто до звона. Годжо в его жизни тоже стал своего рода привилегией капризного мальца. По-своему нежный и внимательный, отличающийся от старшего брата, который не любил с ним разговаривать попросту. Сатору же не закрывал свой рот даже тогда, когда Наоя сидел на его бёдрах и двигался сам. В лицо ему сыпались весёлые комплименты о милом злом личике, об отменных стрелках, которые тот любил смазывать пальцами, оставляя после на лице чёрные неровные разводы. — Тодзи, — как-то раз совершенно разбито выдыхает он в плечо кузена и цепляется за него беспомощно всеми конечностями. Тот напрягается под его руками и смотрит внимательно. Так, словно ему и впрямь интересно, что же капризному Зенину на сей раз стукнуло в его горячую голову. — Скажи мне, почему так? — Что ты имеешь в виду? — Мужчина хмурится, тянет к себе Наою ближе и заставляет сесть себе на колено, словно он какой-то ребёнок, дорвавшийся до Санты, чтобы получить свой подарок. Как глупо. — Ты начал задумываться о чём-то, о чём не следовало? — Наверное. Но скажи честно, почему Годжо-кун с нами? — Зенин приподнимает вопросительно тёмные брови и буквально проглатывает начальную интерпретацию своего вопроса. Хотелось спросить, почему это именно он с ними. — Это ведь ты его пригласил, потому что я хочу от тебя того, что ты мне дать не можешь? Он не просит любви. Ему хватит и того, что кузен не бросает его, что продолжает пользоваться его телом и не гонит взашей. Будь его воля, то Наоя бы боролся сам с собой, запретив своему телу желать чего-то нежного и недоступного. — Я… — договорить Тодзи не успевает и вместо этого обращает свой взор на дверной проём, в котором стояла высокая фигура Сатору. — Я с вами потому, что хочу этого сам, — перебивая старшего, наконец произносит Годжо и подходит ближе. Касается ладонями дрогнувших лопаток Наои под тёмной тканью хаори, а после прижимается к ним грудью. Тяжёлое дыхание опаляет бледное ухо Зенина. — Я даю тебе то, чего не может дать тебе Тодзи, Тодзи даёт тебе то, чего не могу тебе дать я. А ты даёшь нам то, чего не можем дать друг другу мы с Тодзи. Теперь тебе понятнее? Наоя лишь согласно кивает головой, как болванчик, и выпускает из лёгких воздух. Кажется, он не так уж и пуст, как думал с самого начала. Да и измениться он всё-таки может. По-прежнему эгоистично и ради себя, но и ради тех, кто сейчас зажимал его между своими телами, гладили по спине и бокам, сухо целовали куда-то в шею и за ухом. Ради тех, кто был ему небезразличен.