past

Сукуна впервые в жизни думает, что облажался по полной программе. Занятое им тело пацана было прекрасным сосудом, однако вот обладатель этого тела был… отвратительным. Для человека так точно, хуже и не придумаешь. Древнее проклятие привыкло к тому, что люди по большей степени жалкие в проявлении своих чувств и эмоций, когда дело касается кого-то из их близких. А этот пацан был иным. Совершенно иным, чем приятно удивлял раз за разом. — Отбросы, — плюётся оскорблениями Наоя и кладёт руку на плечо, которым тут же вращает, разминая затёкшие мышцы после неприятного разговора со старшими братьями. Те бесцеремонно хватали его за плечи и припирали к стенке, словно совсем не опасались заключённой в младшем среди основной ветки Зенине сущности. — Они смеют меня упрекать в слабости, когда сами из себя ничего не представляют. Ну ты можешь это представить, Сукуна? Сам Сукуна раскрывает один глаз и проступает на щеке Наои злой усмешкой. Да, он зачастую был свидетелем того, как мальчишку пытались глупо унизить и зацепить едкими словами, однако он не поддавался этим выходкам со стороны старших братьев и совершенно спокойно раскидывал их в стороны, как каких-то малолеток в песочнице. Без его помощи. Уже только это привлекало Рёмена в нём. — Так чего ты их не убил? — интересуется он у пацана и глумливо улыбается, когда Наоя зло пинает ногой ни в чём не повинный камешек. Тот отлетает далеко, врезается в деревянные ступеньки минки, на которые после ступает и сам мальчишка. — Ты же это можешь провернуть и без моей помощи. Или опасаешься, что папаша не одобрит подобных выходок? — Не смеши меня, — усмехается Наоя и отодвигает сёдзи в сторону, сразу же проходя в ту часть дома, которую выделили исключительно для него и ещё одного неугодного клану родственника. Они оба предоставляли для клана опасность, а потому решение Наобито держать их под боком, но не в непосредственной близости от семьи было принято на ура. — Мой папаня предпочёл бы, если бы я валялся в какой-нибудь канаве мёртвым, лишь бы не порочить его честь таким ублюдком. Только подумать, самый талантливый из нового поколения клана Зенин носит в себе древнейшее могущественное проклятье. Разве не смешно? И впрямь смешно. Сукуна заходится хриплым смехом, пока пацан не оказывается в своих покоях, где достаточно быстро освобождает своё тело от немного помятого на плечах хаори и выпрямляет свою и без того всегда идеально ровную спину до тихого хруста. Каждый его день заканчивался одинаково, и Сукуна с этим смирился достаточно быстро. Насколько можно вообще смириться с тем, что твой сосуд на постоянной основе трахается в жопу со своим кузеном. — Снова? — Завались, — огрызается Наоя и усаживается перед зеркалом. Он пристально осматривает свой макияж, поправляет немного поплывшую от летней жары стрелку и укладывает волосы так, чтобы они лежали идеально. Хотя в этом смысла никакого и не было, всё совсем скоро будет приведено в полнейший беспорядок: Тодзи будет хватать его за патлы со спины, вжимать лицом в подушку и вытрахивать весь дух. Однако он решает всё-таки завалиться и заняться своим любимым в последние месяцы делом — сном.

***

— Сукуна, — раздаётся чей-то требовательный голос сквозь густое марево сна. — Сукуна, вылезай. Проклятие недовольно хмурит брови, прислушивается к отголоскам чужих ощущений, которые принадлежат не ему, и усмехается. Неужели его решили вытащить наружу, пока Тодзи засаживает его сосуду? Интересно. Такого опыта у Рёмена ещё не было. — Чего? — интересуется он, скаля клыкастый рот на щеке пацана, вылавливая то, как тот стонет. Протяжно, долго и подаётся всем телом назад, насаживаясь на член едва ли не по самое основание. — Позвали меня, чтобы я посмотрел на это зрелище? А посмотреть было на что. Наоя скулит, как псина, цепляется пальцами за простыни и жмурит глаза, когда его протаскивают лицом по простыне. Белая ткань тут же окрашивается в чёрные разводы от потёкшей подводки и туши, что оставляет на коже покрасневших от непрошенных слёз веках тёмные отпечатки, похожие на паутину. Только вот он не отказался бы смотреть на это с другого ракурса, а не так. Да и смотрел бы лишь потому, что Зенин был достаточно смазливым и женственным даже по фигуре. Его талию Тодзи обхватывал практически без проблем, бёдра были сочными и не худосочными. Самое то. Ну а отсутствие груди и вовсе не смущало. Мало на свете девиц без неё, что ли? — Нет, — усмехается ехидно старший Зенин и смотрит прямо в кровавый глаз проклятия, которое не сводило взгляда с того места, где поясница его сосуда прогибалась, где раз за разом в размеренном ритме вбивался член Тодзи, и как от этого подкидывало Наою. — Меняйся с Наоей. — Что?! — тут уже о себе даёт знать сам пацан. Он поворачивает голову в сторону кузена, зло сверлит его недовольным таким раскладом взглядом и едва ли не шипит дикой кошкой от подобного предложения. — Я на такое не подписывался! Сукуна смеётся, отчего ситуация становится всё нелепее и нелепее с каждой секундой: смех сливается воедино с протяжным стоном и глухим выдохом. Рука Тодзи накрывает шею Наои и сдавливает её так сильно, что тот сначала хрипит, потом начинает отвратно краснеть, синеть, но не умирает. Лишь теряет сознание, уступая его тому, кого мужчина всё это время звал. Тёмные полосы татуировок расползаются по телу, пока Сукуна морщится и бросает взгляд на кузена Наои из-за плеча. — Ублюдок, — хмыкает он, пытаясь пошевелиться, но эту попытку тут же прерывают отработанным движением. Тодзи утыкает проклятие лицом в постель, наваливается сверху всем телом и прикусывает кожу на плече, где светлый участок переходил в расписанный чёрным, сливаясь в единый узор. Рёмен рычит сквозь плотно сжатые зубы, когда уже чувствует то, насколько глубоко в это тело, уже на данный момент его тело входит член и давит головкой изнутри так, что ноги непроизвольно слабеют и расходятся в стороны. С члена нещадно течёт, а Зенин-старший продолжает его вжимать в постель и не двигаться. И раз уж тело пацана, привыкшее к подобного рода развлечениям, просит большего, то… — Так и будешь тереться об меня? Сукуна скалится, на пробу самостоятельно вскидывает задницу вверх и глухо выдыхает от ощущения того, насколько глубоко его растягивает изнутри пульсирующий член. Или это так его нутро пульсирует? Сложно сказать, но это оказывается не так плохо, как думалось. Да, Сукуна чувствовал периодически последствия такого сексуального опыта на собственной шкуре, когда Наоя уступал ему место, и не чувствовал в этом ровным счётом ничего привлекательного: слабая тянущая боль в спине и дырке, в которую запросто можно было присунуть два пальца без проблем, иногда неприятная склизская влага от смазки, что текла по бёдрам и впитывалась в лёгкую ткань хакама. Совершенно новым опытом было почувствовать внутри себя распирающую заполненность. — А тебе уже нравится? — Горячее дыхание обдаёт затылок, когда Тодзи прижимается на мгновение ближе, а после приподнимается и кладёт тяжёлую руку на заднюю часть шеи, придавливая к постели и начиная двигаться. Член плавно скользит назад под глухой вздох, звучно хлюпает смазкой, но почти тут же загоняется назад. Проклятие дёргается под рукой, сжимает зубы до скрипа и качает бёдрами, пытаясь устоять на слабых коленях, которые держали его с большим трудом. Проклятый кузен его сосуда прекрасно знал, как трахать это тело так, чтобы оно скулило и просило большего, превращаясь в покорную лужу. — И впрямь тело Наои. Реагируешь как и он. Мужчина смеётся глухо, постепенно набирая ритм толчков, от которых Рёмена протаскивает по постели, ноги Наои его подводят окончательно, и спасают разве что руки Зенина-старшего, что подхватывает его под бёдра, упирается большими пальцами в изгиб поясницы и давит сильнее. Проклятию кажется, что головка чужого члена упирается ему куда-то в нижнюю полость живота, едва ли не проступая выпуклыми очертаниями под кожей. Он ловит себя на мысли, что это было бы крайне… сексуально. Насколько вообще нормально чувствовавть возбуждение от подобных фантазий. — Глубже, — хрипит он и слабо двигается навстречу, врезаясь покрасневшими от ритмичных шлепков ягодицами во влажные от пота бёдра. Тот капает тяжёлыми каплями с чужих волос и носа, скапливается между испещрёнными тёмными узорами татуировок лопатками — напряжённо сведённых и мелко подрагивающих, когда хватка на бёдрах становится то крепче, то немного слабнет, словно чувствуя, что это проклятое тело скоро не выдержит и… — Кончай. Приказ сверху вибрирует в ушах, отзывается где-то в мозгу покорным желанием впервые за многие века послушать то, что ему говорят, но Сукуна вцепляется зубами в запястье, раздирает клыками кожу и хочет ударить на подкорке своего сознания Наою по башке за всё. За то, что он сделал со своим телом это, за то, что он вообще решил, что словить влюблённость на своего ебанутого кузена — отличная идея. Хотя кто из них тут нормален? Он, который стал олицетворением зла в этом мире? Тодзи с его полным отсутствием моральных ценностей и жаждой денег? Или Наоя, который в детстве влюбился не в того человека, а теперь ластится под него, словно шлюха? Хотя тут он и сам недалеко ушёл, разве что пропустил этап с влюблённостью. Из непрошенных размышлений Рёмена выводит то, что он чувствует, как его тело беспомощно сползает на постель, как смазка хлюпает громче обычного, а внутри становится пусто. Однако не успевает он уже возмутиться, как его тело перекатывают на лопатки, вздёргивают чуть вверх за задницу и смотрят сверху вниз. Жадно, и проклятие растягивает губы в ухмылке, раздвигает ноги в стороны шире и ведёт языком по губам. На них всё ещё чувствуется солёный привкус крови. Ему нужно ещё немного, чтобы догнаться. — Ну уж нет, придётся постараться, — посмеивается Сукуна и выдыхает, когда Тодзи перехватывает лодыжку, прикусывает кожу на ней и двигает бёдрами вперёд: возбуждённая плоть скользит по влажной промежности, упирается горячей головкой под яйца, но тут же двигается обратно. И так раз за разом, пока Рёмен не дёргает ногой. — Зенин, ты издеваешься? — Думаешь? «Знаю», — хочется рыкнуть в ответ проклятию, но Тодзи всё-таки перестаёт дразнить и входит вновь, заполняет на всю длину так, что Сукуна чувствует жёсткую поросль лобковых волос задницей. На сей раз толчки рваные, быстрые и уж точно несдержанные, Рёмен успевает разве что накрыть одной ладонью истекающий предъэякулятом собственный член и двинуть по нему ладонью от силы раз десять, прежде чем кончить с глухим стоном, пачкая белёсыми пятнами спермы бледную грудь и даже подбородок, с которых постепенно начинает исчезать вязь татуировок. Вот уж разбираться в этой ситуации Сукуна не намерен. Зачем, когда есть истеричный в своей нездоровой по отношению к двоюродному брату ревности Наоя? Он получше него справится с задачей «вынос мозга». Даже сейчас, лениво прикрывая глаза и собираясь выспаться как следует, он слышит недовольный тон своего сосуда.