Другая реальность. Утраченная

      Карин неслась по указанному «алой тенью» направлению, её рыжие волосы, завязанные в хвост, развевались, как флаг. Она лавировала между гостями фестиваля, цепким взглядом выискивая не чёрное платье, а скорее – эпицентр хаоса. Шион бы не смогла просто идти. Она должна была производить впечатление. Или нет?       Шион стояла в тени огромной каменной фонарной колонны, её обычно надменное лицо было бледно как мел, а в широко раскрытых глазах читался настоящий, животный ужас. Она прижимала к груди свои пакеты, как щит, и оглядывалась по сторонам, словно ожидая, что из каждой тени на неё кинется чудовище. Но это была не та жрица, что гордо шествовала по фестивалю. Это была её бледная, дрожащая тень. Массивное ожерелье на шее казалось не украшением, а каторжным ошейником. Карин замедлила шаг, насторожившись. Это было не то состояние, в котором она ожидала застать разъярённую блондинку. – Шион-сама? – осторожно позвала она, останавливаясь на почтительном расстоянии, – Вы в порядке? Блондинка вздрогнула и уставилась на неё. Сначала с паникой, потом с подозрением. – Вы… Вы от него? – прошептала она, отступая на шаг. – От кого? – Карин нахмурилась. – От… От Узумаки! – имя жрица выпалила, как плевок, – Он вас прислал? Чтобы следить? Чтобы… Чтобы рычать на меня за неправильно выбранный путь домой? – Кто? Наруто? – уточнила Карин, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Что-то пошло очень, очень не так. При упоминании имени девушка вздрогнула, как от удара. Она судорожно сглотнула. – Нет… Нет, не надо… Скажите ему, что я уезжаю. Сейчас. Скажите, что я… Я передумала. Насчёт клана. Насчёт всего. Пусть… Пусть он меня забудет. Карин осторожно сделала шаг ближе, стараясь не напугать её, как дикого зверя. – Шион-сама, что случилось? Вы чего-то испугались? – Испугалась? – горькая, истеричная улыбка тронула губы жрицы. – Я не испугалась. Я узнала. Мне… Мне открыли глаза. Добрая женщина по имени Мидори. Подруга той… Той несчастной. Чего? – молнией пронеслось в голове у Карин. – Что именно она рассказала? – мягко спросила Карин. Шион закрыла глаза, и по её щекам покатились две жирные, беспомощные слезы. – Что он… Монстр. Что за улыбкой скрывается тиран. Что он рычит на свою жену из-за пересоленного супа. Что контролирует каждый шаг. Что она… Саори… Сбежала от него. Бросила всё. Даже ребёнка. Спасаясь. В Страну Воды. Потому что иначе он сожрёт её живьем, – она говорила отрывисто, словно выплёскивая отраву. – А он всем врёт. Врёт, что она в гостях. Врёт, что всё хорошо. А сам… Сам ищет новую жертву. Красивую. Из знатного рода. Чтобы… Чтобы сделать то же самое. Она открыла глаза, и в них был настоящий, детский страх. – А я ведь сама к нему хотела. С подарками. С напоминаниями о клятве. Я сама собиралась предложить себя на… На заклание. Карин слушала, и внутри у неё бушевала буря. Буря дикого, неконтролируемого хохота, который она с трудом подавляла, и буря бешенства – на ту неизвестную стерву, которая так виртуозно, так точечно обезвредила жрицу, превратив её из угрозы в дрожащий комок нервов. Это была гениальная, бесчеловечная работа. – Шион-сама, – начала Карин, выбирая тон очень тщательно. Он должен был быть тёплым, твёрдым и чуть снисходительным, как с человеком, который стал жертвой дурного розыгрыша. – Вы – умная, опытная женщина. Жрица. Вы читаете людей. Скажите, разве поведение Наруто в вашей стране, когда он вас защищал, хоть как-то, хоть на йоту, напоминало поведение… Монстра? Шион задумалась, утирая слёзы дорогим рукавом. – Н-нет… Он был… Доблестен. Милосерден. Даже к раненым врагам… – Именно, – кивнула Карин. – А теперь подумайте. У того «монстра», которого вам описали, хватило бы сил и характера годами притворяться таким? В бою, на грани жизни и смерти, когда инстинкты берут верх? – Наверное… Нет, – нерешительно пробормотала Шион. – Конечно, нет! – Карин сделала шаг вперёд, её голос зазвучал увереннее. – Шион-сама, вас обманули. Вас использовали. Эта «Мидори»… Кто бы она ни была, она солгала вам. С самой первой до самой последней буквы. – Но… Зачем? – простонала жрица. – Чтобы опорочить героя Конохи, – отрезала Карин, переходя на теорию заговора, как на самый простой и понятный язык. – Чтобы сорвать потенциальный союз. Чтобы посеять недоверие. Вы – влиятельная фигура. Если вы поверите в эту ложь и откажетесь от помощи Наруто, а потом ещё и расскажете у себя дома, какие тут, в Конохе, «тираны»… Вы понимаете, какой это удар по репутации деревни? Жрица замерла. Её ум, привыкший к интригам и церемониям, схватил эту мысль быстрее, чем личную драму. Её страх начал медленно трансформироваться в оскорблённое достоинство. Её, Верховную Жрицу, использовали как пешку в грязной политической игре! – Вы хотите сказать… Это была диверсия? – прошептала она, и в её глазах снова появился огонёк, но теперь уже гнева. – Самый что ни на есть классический приём, – с серьёзным видом подтвердила Карин, – И знаете что? Наруто знает об этом. Он ожидал подобной провокации. Именно поэтому он и просил меня найти вас. Не для того, чтобы «возрождать клан», – она сделала небольшую, извиняющуюся паузу, – А чтобы лично, в безопасной обстановке, разоблачить эту ложь и обсудить, как мы можем вместе противодействовать таким… Враждебным акциям. Он ждёт вас в штабе. Через час. Где будут присутствовать также наши специалисты по безопасности. Чтобы всё было документировано и по делу. Это был мастерский ход. Блондинка больше не была ни невестой, ни жертвой. Она становилась союзником, важным лицом в борьбе с общим врагом. Она выпрямилась, смахнула последние следы слёз. – Через час? В штабе? На совещании по безопасности? – переспросила она, и её голос снова приобрёл металлические нотки. – Именно так, – кивнула Карин. – Кабинет 307. Конфиденциально. А пока… Вам стоит прийти в себя. В чайной напротив подают отличный успокаивающий сбор. Чтобы встретить клеветников во всеоружии. Жрица кивнула с новым, решительным выражением лица. Она подняла свои пакеты, поправила ожерелье – уже не как кандалы, а как символ статуса. – Хорошо. Передайте Узумаки, что я буду. И что я требую полного отчёта об этой… Этой провокации. – Непременно, – с лёгким, почтительным поклоном ответила Карин. Она наблюдала, как Шион, уже с гордо поднятой головой, направляется к чайной – не прятаться, а готовиться к битве. Когда та скрылась, Карин прислонилась к тому же дереву и позволила себе тихо, но от души рассмеяться. – Боже мой… «Добрая женщина Мидори»… Кто бы ты ни была, ты – гений. Настоящий, беспринципный, блестящий гений. Ты не отшила её. Ты перевербовала её для нас же. Она вытерла слезу от смеха и направилась в штаб. Теперь ей нужно было срочно рассказать все Наруто и сообщить ему радостную весть: международный инцидент предотвращён, жрица теперь считает себя его союзником в борьбе с несуществующими клеветниками, и всё благодаря таинственной незнакомке, которая, судя по всему, знает его домашние привычки до мелочей. «Интересно, – подумала Карин, ускоряя шаг, – а «добрая женщина» и «алая тень»… Это одна и та же особа? Или в городе орудуют сразу две таинственные женщины, которых почему-то дико интересует личная жизнь моего сводного брата? Дело принимало поистине детективный оборот. И Карин обожала детективы.       Площадь перед кукольным театром была царством детского восторга. Ярко раскрашенная ширма, за которой мелькали тени, голоса актёров, то визгливо-комичные, то нарочито грозные, и сладкий, пряный запах уличной еды. Наруто и Менма сидели на низкой скамеечке в первом ряду. Менма, забыв про всю свою «оперативную» серьёзность, смотрел, раскрыв рот, на битву храброго лисёнка-ниндзя с глиняным горшечным монстром. В одной руке у него дымилась сладкая вата, в другой – только что купленный деревянный кунай-попрыгунчик. Наруто сидел рядом, одной рукой обнимая сына за плечи. Он смотрел на представление, но уголком глаза следил за Менмой, за тем, как тот зажмуривается в страшных местах и сияет в победных. Это было то самое простое, тёплое счастье, ради которого всё и стоило. Ради которого он терпел бумажную волокиту, дурацкие миссии и даже таких вот… Непредвиденных «жриц». – Папа, а он победит? – прошептал Менма, не отрывая глаз от ширмы. – Конечно, победит, – так же тихо ответил Наруто. – Он же главный герой. И у него есть своя «команда» – вон та хитрая ворона и сильный медведь. Вместе всегда легче. Менма кивнул, полностью поглощённый сказкой. Представление подходило к концу, лисёнок торжествовал, а горшечный монстр рассыпался под аплодисменты зрителей. Когда актёры вышли раскланиваться, Наруто поднялся. – Ну что, командир, первая часть программы выполнена. Переходим к фазе «подкрепления». Яблочное желе ждёт. Менма торжественно кивнул, отряхивая крошки ваты с новой юкаты. Они двинулись вдоль ряда лотков, и Наруто купил две порции прозрачного, колышущегося желе с кусочками яблок внутри. Они устроились на ступеньках у большого фонтана, откуда было видно весь праздник. Именно тут он её и увидел. Сначала – мельком, краем глаза. Яркое красное пятно в толпе. Потом – чётче. Белые волосы, собранные в высокий хвост. Плащ со шлейфом. Она шла неспешно, будто прогуливаясь, но её движения были чёткими, экономными. Наёмница. Точнее, та самая наёмница, которую он нанял. Акане. Она шла прямо на них. Вернее, её путь лежал мимо фонтана. Наруто почувствовал лёгкое напряжение. Он не ожидал увидеть её здесь, сейчас, рядом с сыном. Их договорённости подразумевали конфиденциальность. И тут он заметил зайца. Плюшевого, чуть помятого, с одним немного оттопыренным ухом, которого наёмница небрежно прижимала локтем к себе. Контраст между её смертоносной элегантностью и этой детской игрушкой был настолько разительным, что Наруто на мгновение отвлёкся. Менма, увлечённо поедая желе, тоже поднял глаза и уставился сначала на необычную женщину, а потом — прямо на зайца. Его взгляд, детский и прямой, загорелся узнаванием. Акане заметила их. Её ледяной, оценивающий взгляд скользнул по Наруто, потом на мгновение задержался на Менме. И что-то в её строгой, отстранённой маске дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Она словно невольно крепче прижала к себе игрушку. Она остановилась в паре шагов, слегка склонив голову. – Узумаки-сан. Не ожидала встретить вас здесь. Её голос был ровным, тем самым низким, слегка хрипловатым, что он помнил. – Акане, – кивнул Наруто, стараясь звучать нейтрально. Его взгляд снова скользнул к зайцу. Странно. Не вяжется с образом, – Прогулка в рамках сбора информации? – Что-то вроде того, – она ответила, и её взгляд снова на миг скользнул к Менме, который теперь смотрел не на неё, а прямо на игрушку. – Фестивали… Хороший источник разговоров и случайных встреч. И трофеев, – она слегка подняла зайца, как бы объясняя его наличие. Жест выглядел неестественно, будто оправдание. – Это мой сын, Менма, – представил Наруто. – Здравствуйте, – чётко сказал Менма, но его внимание всё ещё было приковано к плюшевой игрушке. – У вас… У вас такой большой заяц. Наруто нахмурился. Акане замерла. Казалось, она на секунду потеряла дар речи. – Да, – наконец выдавила она. – Выиграла. В тире. Глупо, конечно. – Он хороший, – серьезно констатировал Менма, как эксперт по плюшевым зайцам. – Ухо оттопырено, но это ничего. Тётя Карин рассказывала, что мама говорила, что у игрушек должны быть свои тонкости. Так они становятся особенными. При словах «мама» Акане побледнела и так, а теперь её лицо стало совершенно бесцветным. Её пальцы в чёрной перчатке впились в плюшевую шерсть так, что костяшки побелели. – Твоя… Мама была очень мудра, – прошептала она, и голос её сорвался, стал хриплым. Она тут же откашлялась, пытаясь вернуть холодность. – Я… Мне пора. Извините, что отвлекла. Она резко развернулась, чтобы уйти, но Менма неожиданно произнёс: – Можно… Можно его потрогать? Акане остановилась, как вкопанная. Плечи её напряглись. Она медленно, очень медленно обернулась. В её ледяных глазах бушевала настоящая буря — паника, боль, нежность. Она посмотрела на Наруто, будто ища подсказки, защиты, чего угодно. Наруто видел эту внутреннюю борьбу. Это было больше, чем просто смущение наёмницы перед ребёнком. Это было что-то глубоко личное, ранимое. – Менма, не надо приставать, – мягко сказал он. Но Акане, словно преодолевая себя, сделала шаг назад к ним. Она не протянула зайца, а присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчиком, бережно держа игрушку перед собой. – Он… Он может быть немного испуганным, – сказала она тихо, и её голос звучал уже совсем по-другому — без металла, почти мягко. – Его только что выронили. Но он храбрый. Видишь? Менма осторожно потрогал оттопыренное ухо, затем погладил зайца по голове. – Он храбрый, – согласился мальчик. – И мягкий. Мама тоже любила мягких зайцев. Акане резко встала, будто её обожгло. Она судорожно прижала зайца к груди, и Наруто увидел, как дрожит её рука. – Удачи вам на фестивале, – выдохнула она, и в её глазах стояли непролитые слёзы. На этот раз она ушла быстро, почти бежала, её алый шлейф развевался, а белый заяц мелькал в её руках, как призрачный, трогательный символ чего-то безвозвратно утерянного. Наруто сидел, глядя ей вслед, а в голове у него складывались кусочки пазла. Необычная наёмница. Плюшевый заяц, выигранный в тире. Слишком сильная, слишком личная реакция на простые слова ребёнка о матери. И та боль в её глазах, которую она не смогла скрыть. – Папа, – потянул его за рукав Менма. – Мне она понравилась. Она странная, но… Добрая внутри. Как будто прячет свою доброту в этом плаще. – Возможно, ты прав, командир, – тихо ответил Наруто, обнимая сына. – Возможно, ты прав. Но нам пора. Он поднялся, и в душе у него зашевелилось смутное, тревожное подозрение. Слишком много совпадений. Слишком много боли в глазах у той, кто должен быть просто холодным профессионалом. Заяц… Почему этот чёртов заяц кажется ему таким знакомым? А в переулке, за углом, Саори, прижавшись лбом к холодной стене, сжимала в объятиях плюшевую игрушку и тряслась от беззвучных рыданий. Слышать его голосок, чувствовать его маленькую руку на «своём» зайце… И не иметь права обнять его, назвать своим именем. Это было хуже любого пыточного гендзюцу.        Здесь, в этом чертовом переулке, пахнущем влажным камнем и далёким дымом от жаровен, царила гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом праздника. Здесь, в этой узкой щели между мирами, куноичи разваливалась на части. Она свалилась на грубые каменные ступени запасного входа в какой-то склад, не в силах сделать шаг дальше. Плащ алым пятном растекался вокруг, а она, сгорбившись, прижимала к лицу плюшевого зайца. Но это не было нежное объятие. Это был спазм. Её пальцы в чёрных перчатках впились в игрушку так, что, казалось, вот-вот порвут ткань и вырвут набивку. Сухие, беззвучные рыдания трясли её тело, выгибая спину неестественной дугой. Боль была физической. Словно кто-то тупым крюком зацепил её под рёбра и тащил вниз, к холодной земле, разрывая всё на своём пути. Горло сжалось в тисках, не пропуская воздух. Она ловила ртом короткие, хриплые глотки, но кислорода не хватало. В висках стучало, отдаваясь огненной пульсацией за глазами. Это была не просто тоска. Это была агония присутствия. Видеть их. Своего мальчика. Его серьёзные глаза, в которые она когда-то смотрела, убаюкивая. Слышать его голосок, произносящий слово «мама» с такой простой, непреложной верой. И знать, что между ними теперь — непробиваемая стена из её же выбора, её лжи, её необходимости. Её собственная рука, только что тронутая им, горела. Через перчатку, через слой иллюзии. Она смотрела на пальцы, будто ожидая увидеть шрам, ожог от этого мимолётного, невинного прикосновения. Он потрогал зайца. Её зайца. А она… Она не могла даже погладить его по волосам, не могла поправить воротничок юкаты, не могла поцеловать в макушку, вдохнув знакомый, детский запах шампуня и чего-то безвозвратно своего. «Он храбрый. Мама тоже любила мягких зайцев». Эти слова звенели в её черепе, как удары колокола, каждый раз вызывая новую волну тошнотворной слабости. Она лгала ему в лицо. Прямо сейчас. Стояла в двух шагах и лгала своим молчанием, своим чужим лицом, своим чужим голосом. Она предавала самое святое — доверие собственного ребёнка. Ради чего? Ради его же безопасности? Звучало как гнусная насмешка. Какой безопасности, когда его мать превратилась в тень, в набор чужих черт и холодных слов? И Наруто… Наруто. Он сидел там, всего в паре метров, живой, тёплый, настоящий. Она видела усталость в уголках его глаз, которую он так мастерски скрывал от всех, кроме неё. Раньше. Она могла бы сейчас подойти, прижаться к его плечу, вздохнуть — и эта тихая усталость растворилась бы. Она была тем, кто снимал с него груз мира. А теперь она сама стала частью этого груза. Ещё одной его тайной, ещё одной проблемой, за которой нужно следить, которую нужно искать.Мысль о том, что он платит ей, Акане, за поиски себя же, обожгла её душу кислотным стыдом. Это была не просто ирония. Это было изощрённое самоистязание. Каждый день её нынешней жизни был построен на этом абсурдном, мучительном парадоксе.       Она с силой вытерла лицо рукавом плаща, оставив на алом шёлке тёмные, мокрые пятна. Слёзы были предательством её образа, её брони. Их нельзя было допускать. Но сегодня… Сегодня броня дала трещину. Она чувствовала, как маска Акане — холодная, расчётливая, бесчувственная — осыпается у неё на лице, обнажая сырое, окровавленное нутро Саори. Ту, которая скучала. Ту, которая боялась. Ту, которая, возможно, совершила чудовищную ошибку.       Тишина вокруг стала давящей. Весёлые крики с площади долетали сюда искажёнными, как звуки из другого, недоступного измерения. Она была в аду собственного изготовления. В аду, где стены были сложены из её любви, а пламя разжигалось её собственными руками.       Она медленно, с усилием, будто каждое движение причиняло боль, подняла голову. — Храбрый, — прошептала она в темноту, и её голос прозвучал разбито, безжизненно. — Будь храбрым, зайчик. А я… Я, кажется, начинаю сходить с ума. Но сойти с ума было роскошью, которую она не могла себе позволить. Она вдохнула — глубоко, с дрожью, заставляя воздух наполнить лёгкие, заставляя мышцы спины выпрямиться. Она стянула с себя плащ, накинула его снова, но уже по-другому — драпируя, скрывая сгорбленные плечи. Она вытерла последние следы влаги с лица и поднялась. Ноги дрожали, но держали.       Боль никуда не делась. Она просто ушла глубже, превратилась в холодный, тяжёлый камень где-то в основании желудка. В постоянный, глухой гул, который отныне будет звучать в ней фоном ко всему. Она бросила последний взгляд в сторону фонтана, где остались два самых важных человека в её жизни, и развернулась, чтобы уйти в противоположном направлении. Её шаги были быстрыми, чёткими, снова принадлежащими Акане. Но в сжатой руке, до побеления костяшек, она по-прежнему сжимала плюшевого зайца с оттопыренным ухом. Единственное материальное доказательство того, что этот кошмарный, прекрасный, раздирающий душу миг вообще был.       Штаб внутренней службы в праздничный вечер напоминал сонную черепаху. Полумрак, пара дежурных, сонно перебирающих бумаги, и тихий скрип половиц. Именно сюда, в это царство бюрократии и скуки, Карин направила ураган по имени Шион. И теперь здесь же ждала развязки.       Она сидела на подоконнике в коридоре, доедая своё яблочное желе, когда услышала знакомые шаги. Тяжёлые, уверенные — Наруто. И лёгкие, старающиеся быть такими же серьёзными — Менма. – Ну наконец-то, – фыркнула она, спрыгивая на пол. – Я уже думала, вы с кукольным театром сбежали в Страну Чайников. Наруто выглядел… Задумчивым. Не напряжённым, а именно погружённым в себя. Менма же светился, как новогодняя гирлянда, но глаза у него уже слипались. – Операция «Культурный досуг» завершена успешно, – отрапортовал Наруто, но без обычной для их шуток искры. – Командир показал себя с лучшей стороны. – Утомил врага сладкой ватой и жалостью к горшечному монстру, – кивнула Карин, заглядывая Наруто в глаза. – А с тобой что? Видок, будто ты не на кукол смотрел, а с Краем мира беседу вёл. Наруто вздохнул, потирая переносицу. – Встретил нанятую мной наёмницу. Акане. – О-о-о, – протянула Карин, и её взгляд стал острым, как игла. – И? Она уже нашла тебе Саори в кармане? Или, может, сама вызвалась стать её заменой? У неё, я смотрю, задатки есть. – Карин, – Наруто бросил на неё предупреждающий взгляд, кивнув на Менму. Мальчик, однако, уже клевал носом, прислонившись к отцовской ноге. – Ладно, ладно, потом расскажешь. А пока – добро пожаловать в мышеловку, – красноволосая махнула рукой в сторону двери с табличкой «307». – Твоя поклонница, Верховная Жрица и потенциальный инкубатор для возрождения клана, ждёт тебя там уже сорок минут. Я её… Подготовила. – Подготовила? – Наруто нахмурился. – Что это значит? – Это значит, что вместо того, чтобы требовать от тебя выполнения брачных обетов, она теперь жаждет совместно с тобой разоблачить коварный заговор враждебных сил, направленный на подрыв её репутации и твоей чести, – невозмутимо доложила Узумаки. – Ты у меня теперь не клятвопреступник, а союзник по борьбе с клеветой. Не благодари. Наруто уставился на неё, потом медленно закрыл глаза, как бы молясь о терпении. – Ты… Ты сочинила ей теорию заговора. – Я лишь направил её пыл в конструктивное русло, – скромно потупилась Карин. – Она теперь не невеста, а ценный информатор. Верит, что какая-то «добрая женщина Мидори» – агент врага. Говори с ней соответственно. Протокол, документы, безопасность. И всё будет хорошо. Можешь даже «тайно» попросить её помощи в поисках этой самой «Мидори». Пусть чувствует свою причастность. Наруто покачал головой, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Иногда изворотливый ум Карин был спасением. – Ладно. Разберусь. А что с ним? – он кивнул на Менму. – А с ним – моя миссия, – заявила Карин, мягко отцепляя сонного мальчика от отца. – Командир, приказ из штаба. Налёт усталости превысил критический уровень. Требуется срочная эвакуация на мягкий носитель, он же кровать. Я беру на себя. Менма протестующе заморгал, пытаясь выглядеть бодрым. – Я могу… Я могу быть на подстраховке… – Самый лучший тыл – это выспавшийся тыл, – безжалостно парировала Карин, уже беря его на руки. Менма, вопреки своему желанию выглядеть взрослым, обвил её шею и притулился, мгновенно сдаваясь на милость сну. – И не беспокойся о папе. У него тут совещание с одной очень важной и слегка сумасшедшей дамой. Он справится. Он герой, помнишь? – Угу… – прошептал Менма уже почти во сне. Наруто смотрел на них, и в его глазах светилось тёплое, тихое облегчение. Он положил руку на голову сыну. – Спи спокойно, командир. Завтра доложу об итогах переговоров. – Только не про «возрождение клана», а то я ему потом всё равно переведу на человеческий, – предупредила Карин, поправляя очки. – Ладно, я пошла. А ты… – она бросила серьёзный взгляд на дверь кабинета 307, – Удачи. И будь дипломатичен. Представляешь, если она обидится и её клан вымрет окончательно? На тебя вся историческая ответственность ляжет. – Уйди уже, – фыркнул Наруто, но беззлобно. Красноволосая с спящим Менмой на руках скрылась в полутьме коридора. Наруто остался один перед дверью. Он глубоко вдохнул, выдохнул, сгреб пальцами свои непослушные волосы и… Слегка изменил выражение лица. Оно стало чуть более официальным, чуть более «джонин на деловой встрече». Не улыбка-улыбка, а спокойная, уверенная сдержанность. Он толкнул дверь.       За столом в кабинете 307, с прямой спиной и выражением человека, готовящегося к битве с мировым злом, сидела жрица Шион. Перед ней стояла чашка от чая «Белый пион» (Карин не промахнулась). Увидев его, она не вспыхнула и не завизжала. Она оценивающе кивнула, как полководец союзнику. – Узумаки-сан. Я рада, что вы нашли время. Полагаю, нам есть что обсудить, – начала она, и её тон был лишён прежней истерики, полон холодного, ясного смысла. Наруто слегка склонил голову, занимая стул напротив. – Шион-сама. Приношу извинения за задержку и предыдущие… Помехи. Давайте начнём с начала. И, как я понимаю, с вопроса о некой «Мидори»? В его голове, отдалённым эхом, мелькнул образ наёмницы в красном с плюшевым зайцем. Потом — лицо Карин, строящей эти сумасшедшие, блестящие схемы. Он мысленно вздохнул. Иногда быть героем было проще, чем разгребать последствия собственных неосторожных слов и чужих гениальных интриг. Но что поделать? Это была его Коноха. Его жизнь. И он был готов к переговорам.       Наруто присел напротив, сохраняя деловую, но открытую позу. Блондинка, в свою очередь, изобразила на лице выражение мудрой правительницы, вовлечённой в важные государственные дела. – Итак, Шион-сама, – начал Наруто, опираясь локтями на стол. – Моя коллега сообщила, что вы столкнулись с некой… Провокацией. С женщиной, которая представилась подругой моей жены. Как она выглядела? Это важно для поиска. Шион, с видом следователя, выдающего ключевую улику, отчеканила: – Белые волосы. Очень светлые, почти как лунный свет, собраны в высокий хвост. Лицо… острое, глаза светлые, холодные. И одета была вызывающе – в короткое красное платье и плащ такого же цвета со шлейфом. Очень дорого, очень… Дерзко. Наруто замер. Каждая деталь врезалась в сознание, как удар. Белые волосы. Красное платье. Плащ. Это было не просто похоже. Это было точное описание Акане. Наёмницы, которую он нанял. Которая только что стояла перед ним у фонтана с плюшевым зайцем. Которая знала о его жене, о его сыне, и чей взгляд на Менму был полон необъяснимой боли. В голове все кусочки с грохотом встали на свои места, но картина, которая сложилась, была абсурдной, невозможной. Акане сама подошла к Шион, представившись «Мидори», и нагло, с три короба, оболгала его, выставив домашним тираном. Зачем? Чтобы… Отвадить жрицу? С какой стати? Что за непонятная, извращённая игра? Он не дрогнул. Годы службы научили его скрывать шок. Лицо осталось спокойным, лишь в самых глубинах глаз вспыхнула и погасла искра полного недоумения. – Ясно, – сказал он, и его голос звучал ровно, хотя внутри всё переворачивалось. – Очень… Характерная внешность. Её трудно спутать с кем-то другим. – Именно! – жрица кивнула, не подозревая о буре в его голове. – И говорила она так убедительно… С таким сочувствием! Что вы тиран, что жена от вас сбежала… Наруто слушал, и каждая новая деталь лжи только укрепляла его в странной догадке: Акане действовала не как наёмница. Она действовала как… Кто-то лично заинтересованный. Как кто-то, кто защищал его семью от вторжения. Но почему таким гротескным, таким опасным способом? Если это вскроется, её репутация наёмника летит в тартарары. – Всё, что она сказала – ложь, – отрезал Узумаки, и в его голосе впервые за вечер прозвучала сталь. Не гнев на Шион, а холодная решимость разобраться. – Саори не сбежала от меня. И я даю вам слово как джонин Конохи: эта женщина, кто бы она ни была и какие бы цели ни преследовала, будет найдена и даст ответ за клевету и попытку сорвать дипломатические отношения. Он говорил это совершенно искренне. Он и правда теперь должен был «найти» Акане и выяснить, что за адскую комедию она разыгрывала. Жрица, впечатлённая его тоном, окончательно успокоилась. Теперь она была не жертвой обмана, а доверенным лицом в важном расследовании. – Я предоставлю вам письменные показания со всеми деталями, – заявила она. – Благодарю, – кивнул Наруто, мысленно уже прокручивая, как он устроит допрос той самой наёмнице при следующей встрече.       Далее сцена пошла по уже намеченному пути. Шион, воодушевлённая, снова завела робкую речь о «возрождении клана», но теперь это звучало уже как формальность, последняя попытка спасти лицо. Наруто отказал. Мягко, но абсолютно недвусмысленно, глядя ей прямо в глаза: – Шион-сама. Я любил, люблю и буду любить только одну женщину. Мою жену. Ради неё и нашего сына я живу и дышу. То, о чём вы просите – не помощь. Это предательство всего, что я есть. Я не могу. И никогда не смогу. И в этот раз жрица Страны Демонов услышала. Не просто слова, а ту самую каменную, непоколебимую правду, что стояла за ними. Вся её напускная важность, вся истеричная надежда ушли, оставив лишь усталое понимание. – Вы… Вы правы, – прошептала она, опуская голову. – Я просила чуда там, где его не может быть. Простите за беспокойство.       Они договорились о будущей помощи её стране в рамках междеревенского сотрудничества – сухо, по-деловому. Шион ушла, наконец-то успокоенная и даже с чувством выполненного долга (теперь она участвовала в поимке клеветницы!). Наруто же остался один в тихом кабинете. Он откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. – Белые волосы. Красное платье, – тихо проговорил он вслух. – Акане… Или «Мидори»… Кто ты? Зачем ты это сделала? Чтобы отвадить её от меня? Но почему тебе вообще есть до этого дело? Он думал о её странной реакции на Менму. О том, как она сжала того плюшевого зайца. О боли в её глазах, которую она не смогла скрыть. И впервые за все месяцы бесплодных поисков, смутная, безумная, невозможная догадка шевельнулась где-то на самом дне его сознания. Она была такой абсурдной, что он тут же отогнал её прочь. Нет. Этого не может быть. Это было бы слишком… Жестоко. И слишком прекрасно.       Но вопрос теперь висел в воздухе, густой и неотвязный: почему наёмница, которую он нанял для поисков жены, тратит время на то, чтобы под чужим именем спасать его от назойливой жрицы, используя при этом информацию, которой могла обладать только… Ну, или очень хороший шпион. Или кто-то другой.       Он встал, потянулся, чувствуя странную смесь облегчения (с Шион покончено) и нарастающего, щекочущего нервы любопытства. Кажется, его «простой» поисковый контракт только что превратился в нечто гораздо более личное и загадочное. И следующая встреча с Акане обещала быть очень, очень интересной.       Фестиваль догорал, как костёр, в который перестали подбрасывать хворост. Фонари гасли один за другим, толпа редела, превращаясь в сонные группы, бредущие по домам. Воздух, ещё недавно густой от запахов еды и смеха, теперь был прохладен и прозрачен, и только горьковатый дымок от догорающих углей напоминал о недавнем веселье.       Саори — нет, сейчас снова Акане, потому что иного выбора у неё не было — брела по пустеющему парку. Алый плащ, такой яркий днём, теперь казался тёмным, почти чёрным пятном в лунном свете. Плюшевый заяц был крепко прижат к груди, как единственный источник тепла во внезапно опустевшем мире. Внутри всё было выжжено дотла. Встреча с ними, этот короткий, болезненный миг близости, оставила после себя только холодную золу и ноющую, физическую пустоту.       Поэтому она не заметила, как из слияния двух теней у старой каменной беседки материализовалась фигура. Высокая, в тёмном плаще, с безразличным, отточенным, как клинок, лицом. Учиха Саске.       Он не шёл. Он просто оказался на её пути, перекрывая тропинку. Его черные как ночь глаза скользнули по ней — с головы до ног, оценивающе, холодно, без капли интереса, только профессиональная оценка угрозы. Взгляд задержался на плюшевом зайце. Дольше, чем следовало бы для простой оценки.       Саори замерла. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Не страх перед ним, а страх разоблачения. Он был одним из немногих в деревне, чьи навыки могли быть сравнимы с её собственными в искусстве скрытности и анализа. Она опустила голову, стараясь выглядеть просто уставшей, возможно, выпившей наёмницей, и попыталась обойти его. – Стой, – его голос был тихим, но он резал ночную тишину, как сталь. Без эмоций. Констатация. Она остановилась, не поднимая глаз. Голос Акане, низкий и хриплый, готов был сорваться с губ, но что-то удержало её. Перед ним грубая игра могла не сработать. – Проблема? – произнесла она всё же, заставляя слова звучать устало и раздражённо. Он не ответил сразу. Сделал шаг ближе, и его присутствие стало ощутимым, давящим. Он изучал её не как человека, а как аномалию, погрешность в ландшафте. – Ты не местная, – констатировал он. Не вопрос. Факт. – Проездом. Наёмник, – отрезала она, намеренно укорачивая фразы. – Вижу. В дорогом. И с игрушкой, – в его ровном тоне не было насмешки. Была лишь убийственная констатация несоответствия. – Странный выбор трофея для профессионала. Её пальцы в перчатках сжали зайца. Предательская деталь. – Личное дело, – бросила она и снова попыталась уйти. – Личное, – повторил он, и в этом одном слове прозвучала целая гамма невероятного, ледяного скепсиса. – Странно. Видел сегодня похожего. Блондинистый мальчик. Узумаки. При упоминании Менмы её сердце ёкнуло так сильно, что она боялась, будто он это услышит. Она заставила себя фыркнуть. – Много детей на фестивале. И много игрушек. – Да, – согласился он, слишком быстро. – Но не у многих наёмниц в алых плащах. И не у многих… Такой осанки. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. – Осанка выдает. Даже если лицо другое. Даже если волосы выкрашены. Мышечная память. Положение головы. От того, кто учился у Орочимару и прошёл через адские тренировки джонина, этого не скроешь. Только очень плохой наблюдатель не заметит. Каждое его слово било точно в цель. Он не утверждал, что знает её. Он разбирал её маскировку по кирпичикам, как инженер – негодный механизм. – Не понимаю, о чём вы, – прошипела она, чувствуя, как пот выступает под тёмным шёлком платья. – Не понимаешь, – повторил он, и впервые в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее… Усталое презрение. К её упрямству? К её наигранности? – Ладно. Заблудившаяся наёмница с дорогой брошкой и дешёвой легендой. Я видел таких. Обычно они долго не живут. Особенно если лезут в дела, которые их не касаются. Он снова шагнул вперёд, и теперь они были почти вплотную. Он смотрел прямо в её светлые, искусственно-холодные глаза, и казалось, он видит сквозь них. Видит панику, боль, отчаяние. – Например, если начинают отваживать назойливых жриц гнусными сплетнями о героях деревни, – произнёс он тихо, почти интимно. – Или если слишком пристально смотрят на детей, которые им не принадлежат. Саори почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он знал. Не всё, но достаточно. Он сопоставил факты: странная наёмница + скандал с Шион + её внимание к Менме. И пришёл к своему, пусть и неполному, но ужасающе точному выводу. Она не могла молчать. Молчание было красноречивее любой лжи. – Что ты хочешь? – выдохнула она, и в её голосе уже не было Акане. Там была только усталая, загнанная в угол женщина. – Ничего, – пожал плечами Саске, отступая на шаг, будто потеряв к ней интерес. – Мне всё равно, какие у тебя игры. Пока они не угрожают деревне. Или конкретным людям в ней. – Он посмотрел на неё в последний раз, и в его взгляде было предупреждение, острое, как лезвие кунай. – У Наруто хватает проблем. И у его сына – тоже. Не становись для них новой. Понятно? Это был не вопрос. Это был приказ. Приказ от одного из сильнейших шиноби мира, который видел насквозь её жалкую попытку спрятаться. Она кивнула. Едва заметно. Слова застряли в горле. Саске развернулся и, не оглядываясь, растворился в ночи, как будто его и не было. Саори осталась стоять, дрожа от нервной дрожи. Его холодный, аналитический взгляд пронзил её броню глубже, чем любая эмоция. Он не узнал Саори. Но он узнал угрозу. Или то, что с его точки зрения ею являлось. И предупредил.       Она медленно опустилась на холодную каменную скамью, прижимая зайца к лицу. Страх сменился горьким облегчением. Он не выдаст её. Пока она не станет проблемой. Но его предупреждение висело в воздухе: «Не становись для них новой проблемой». А что, если её само присутствие уже ею является? Что, если её попытки защитить только привлекают больше внимания? Вопросам не было конца. Но одно она поняла точно: игра усложнилась. В ней появился новый, непредсказуемый игрок с острым взглядом и нулевой терпимостью к сантиментам. И теперь ей нужно было быть ещё осторожнее. Ещё незаметнее. Или… Или её «защита» в итоге причинит им боль, от которой она так отчаянно пытается их уберечь.       Дом Узумаки в поздний час был оазисом тишины и беспорядка. В прихожей мирно сосуществовали ярко-оранжевые кроссовки Наруто размером с небольшую лодку и аккуратные детские сандалии Менмы. На вешалке висела забытая тренировочная накидка, а на полке под зеркалом лежала одинокая перчатка – загадка, которую никто не торопился разгадывать.       Карин, держа на руках окончательно уснувшего Менму, мастерски ногой прикрыла дверь и с облегчением выдохнула. Нести четырехлетнего крепкого мальчишку через полдеревни – та ещё тренировка на выносливость. – Ну вот мы и дома, командир, – прошептала она, осторожно пробираясь в сторону его комнаты. – Миссия «Доставка ценного груза в пункт назначения» почти завершена.       Комната Менмы была небольшой, уютной и отражала две его главные страсти: ниндзюцу и систематизацию. На полках аккуратно стояли ряды деревянных кунаев и сюрикенов (затупленных, по договорённости с отцом), рядом – коллекция камешков с реки, рассортированных по размеру и цвету. На стене висела карта Конохи с разноцветными флажками, обозначавшими, как он однажды объяснял, «опорные точки для патрулирования». Наруто, увидев это, прослезился от гордости и тут же принёс сыну компас.       Карин бережно уложила Менму на кровать, покрытую одеялом с принтом в виде прыгающих лягушек-ниндзя (подарок дяди Саске). Мальчик что-то пробормотал во сне, уцепившись за её рукав. – Не… Не уходи, тётя Карин… – прошептал он сонно. – Папа… На задании… Сердце у Карин ёкнуло с непривычной нежностью, которую она тут же постаралась задавить сарказмом. – Да какой он на задании, он там с важной иностранной дамой чаи гоняет и бумажки подписывает, – буркнула она, но её движения стали ещё мягче. Она высвободила рукав и накрыла его одеялом. – Спи. Он скоро придёт, будет храпеть на всю квартиру, как бульдозер. Тебе будет что докладывать утром. Но Менма не отпускал. Его сонное сознание, видимо, ещё было на фестивале. – А та тётя… – пробормотал он. – Она добрая… У неё заяц… – Какой заяц, командир? – тихо спросила она, но Менма уже бормотал дальше, уносясь в мир снов. – …храбрый… у него ухо… тётя в красном… добрая внутри… как мама говорила… Тётя в красном. Слова повисли в тёплом воздухе детской, и Карин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не страх, а острое, щекочущее предчувствие разгадки. «Тётя в красном» – это, без сомнений, та самая беловолосая наёмница, Акане. Но откуда Менма знает о ней? И при чём тут заяц? И самое главное – «как мама говорила»? Она осторожно высвободила рукав, накрыла мальчика одеялом и вышла из комнаты, тщательно прикрыв дверь. В гостиной она плюхнулась на диван, но мысли теперь неслись галопом. Итак, факты: 1. Менма видел «тётю в красном» (Акане). Значит, она была не просто в районе фестиваля – она была достаточно близко, чтобы Менма её рассмотрел и даже вступил в какой-то контакт. Значит, Наруто её встретил. И не сказал ей, Карин, ни слова. 2. Контакт касался какого-то плюшевого зайца. Выбивающаяся из образа наёмницы деталь, которая уже фигурировала в её мыслях.И самое главное – Менма связал эту женщину с мамой. Не с конкретными словами Саори (он её почти не помнил в сознательном возрасте), а с какой-то общей, усвоенной истиной: «мама говорила, что…». Это могло быть что угодно: «игрушки должны быть храбрыми», «доброта прячется внутри», «красный – цвет смелых». Но это связь. Непонятная, призрачная, но связь. Карин встала и начала нервно похаживать по гостиной. – Так-так-так, – бормотала она. – Наруто встречает таинственную наёмницу Акане, которую нанял для поисков жены. И, судя по словам Менмы, встреча была достаточно близкой и... Странной. С плюшевыми зайцами. И с какими-то «мамиными» словами. Мой сводный братец встречает какую-то белую ворону в красном, которую нанял. И эта ворона почему-то болтает с моим племянником о плюшевых зайцах. И о... Маме.       Она остановилась, сжав кулаки. Слово «мама» отозвалось в ней особой болью. Его мама. Её сестра. Саори. Исчезнувшая. Оставившая после себя дыру, которую Карин, как ни старалась быть циничной и колючей, чувствовала каждый раз, когда видела потерянный взгляд Наруто или слишком серьёзное личико Менмы. И теперь этот мальчик, её кровь (пусть и не совсем прямая, но всё же!), во сне бормочет о странной тёте, которая напомнила ему мамины слова. Карин закрыла глаза, пытаясь поймать это ускользающее чувство. Встреча на фестивале. Белые волосы. Ледяной взгляд. Но подо льдом – что? Что-то, что заставило её, Карин, ощетиниться. Не как ниндзя на чужого агента. А как сестра на того, кто смеет что-то знать, трогать, иметь отношение к её пропавшей младшей сестре. – Нет, – резко сказала она вслух, открыв глаза. – Это не просто «что-то знакомое». Это... её манера. Да, чёрт возьми! Она вспомнила. Вспомнила, как Саори, бывало, стояла так же – чуть отклонив голову, весь вес на одной ноге, вторая чуть согнута, готовая в любой момент двинуться с места. Вспомнила тот особый, слегка вызывающий угол подбородка. И главное – взгляд. Взгляд, который у Саори мог быть тёплым, как летнее утро, для своих, и ледяным, как смерть, для врагов. У этой Акане был только лёд. Но сам способ смотреть – оценивающе, цепко, пронзающе – был... Да, был очень похож. – Не может быть, – прошептала Карин, но уже без прежней уверенности. Теперь это была не фантастическая гипотеза, а пугающая, трепещущая возможность. – Сестрёнка... Это... Ты? Зачем? Почему так? Мысли понеслись, связывая всё воедино. Боль в глазах Акане при виде Карин. Не потому что Карин – помеха, а потому что... Потому что она не узнала. Собственную сестру. Боль при упоминании «домашнего очага» – ведь Саори как раз его и лишилась, и по своей ли воле? И теперь Менма... Менма, в котором течёт их общая кровь, почувствовал что-то. Не узнал, но почувствовал родственное. И тогда дикий, абсурдный поступок с наймом Наруто приобрёл чудовищный, извращённо-логичный смысл. Если это она... То она не просто ищет саму себя. Она следит. Следит за ними. Охраняет. Из тени. Потому что не может быть рядом открыто. И, возможно, плата за контракт – просто способ оставаться в поле его зрения, иметь законный повод для отчётов, для встреч.       Карин схватилась за голову. Если это правда, то её сестра жива. Она здесь, в Конохе. Она прошла в двух шагах от неё, смотрела на неё чужими глазами... И Карин её не узнала. В сердце, всегда защищённом броней сарказма, кольнула острая, стыдливая боль. – Дура, – прошипела она, но уже сама к себе. – Слепая, чёртова дура. Как же я могла не... Нет. Она слишком хорошо маскируется. Слишком... Профессионально. Что с тобой случилось, Саори? Что заставило тебе стать... Этим?       Она подошла к окну, глядя на спящие огни деревни. Где ты сейчас, сестрёнка? В какой тёмной комнате снимаешь это хенге и стираешь с лица чужое выражение? Что за ад ты пережила, что выбрала такой путь? И самое главное – знает ли Наруто? Судя по его задумчивому виду и умалчиванию о встрече... Нет. Не знает. Он нанял свою жену, чтобы та нашла саму себя, и даже не подозревает. Ирония была настолько горькой, что у Карин перехватило дыхание. Бедный, бестолковый, преданный идиот. И бедная, отчаянная, любящая дура – её сестра. Завтра. Завтра она не просто устроит Наруто допрос. Она будет искать. Сама. Своими методами. Не как ниндзя Конохи, а как сестра. Если это Саори – она найдёт её. И тогда... тогда нужно будет решать, что делать с этой правдой. Выдавать ли её Наруто? Или помогать сестре в её безумной, одинокой игре?       Карин потушила свет и улёглась на диван, накрывшись оранжевым пледом. Сон не шёл. Перед глазами стояли два образа: весёлая, острая на язык Саори, какой она её помнила, и холодная, трагическая маска Акане с плюшевым зайцем в руках. И где-то между ними – правда, которую она теперь была обязана найти. Ради сводного брата. Ради племянника. И ради сестры, которая, кажется, заблудилась в собственной лжи так глубоко, что забыла дорогу домой.