Другая реальность. Утраченная

      Номер в недорогой, но чистой гостинице на окраине Конохи был безликим и временным, как и всё в её нынешней жизни. Дверь закрылась на щеколду, и только тогда я позволила себе рассыпаться.       Спина прислонилась к дереву двери, и я медленно, с дрожью в пальцах, сложила несколько серийных печатей. Воздух вокруг меня заколебался, затрещал, как рвущаяся ткань реальности. Иллюзия — сложное, многослойное гендзюцу, изменявшее цвет волос, глаз, черты лица, даже рост и форму скул — стала таять, стекая с меня, как грязная вода. Сначала пропали белые пряди, и я снова увидела в зеркале свои волосы. Густые, кроваво-красные. Цвет, от которого Наруто всегда говорил, что они как закат. Теперь они казались просто... Слишком яркими. Слишком заметными.       Потом ушли светлые, чужие глаза. И в отражение смотрели они — мои глаза. Глаза матери. Глубокие, тёмные, чёрные. И в их глубине, против моей воли, разгорались три томоэ шарингана. Они плавали в глазах, как проклятие, напоминая о цене за всё это. О цене за силу, которая не спасла меня тогда и не спасает сейчас.       Я смотрела на своё лицо. Настоящее. Оно было похоже на лицо призрака — бледное, измождённое, с синяками под глазами, которые не скроешь. Это была я. Саори. И от этого зрелища внутри всё оборвалось.       Ноги подкосились, и я рухнула на колени перед зеркалом. Рыдания вырвались наружу — тихие, беззвучные, но такие сильные, что всё тело содрогалось в конвульсиях. Я сжимала горло, пытаясь заглушить звук, но слёзы текли сами, оставляя солёные дорожки на щеках. Шаринган бешено вращался, с жадностью впитывая каждую мою гримасу боли, каждый стон. Запоминал. Превращал моё горе в топливо. Я ненавидела его в этот момент. Менма… Наруто… Я видела вас…       Это было хуже любой пытки. Чувствовать тепло его маленькой руки на том зайце. Видеть, как его серьёзные глаза смотрят на «чужую тётю». Слышать, как он говорит о маме, не зная, что она здесь. Быть так близко и быть абсолютно беспомощной.       Так больше нельзя. Маска Акане развалилась сегодня. Она треснула, когда я смотрела на сына. И моё настоящее лицо… Оно слишком опасно. Эти волосы. Эти чёртовы, заметные за километр волосы.       Я поднялась, всё ещё трясясь, подошла к сумке. Мои руки нащупали холодные металлические ручки ножниц. Без мыслей, на чистом отчаянии, я схватила прядь своих волос — тех самых, в которые он так любил запускать пальцы, которые он называл «моё личное солнце» — и сжала лезвия.       Сухой, отвратительный шелест наполнил тихую комнату. Прядь, тёплая и живая, упала на пол. Я не чувствовала ничего. Только необходимость. Ещё одна прядь. И ещё. Я стригла без оглядки, грубо, с какой-то злой решимостью, пока от тяжести на плечах не осталось лишь лёгкое, непривычное ощущение. В зеркале смотрела на меня чужая девушка с короткими, более-менее ровно отрезанными алыми волосами ниже лопаток. В ней не было ни капли той Саори. Хорошо. Я собрала с пола остатки себя — этот красный блеск — и затолкала их на дно сумки. Уничтожить утром. Улику.       Переодевалась на автомате. Тёмные штаны. Тёмная толстовка с капюшоном. Всё простое, немаркое, невидимое. Я снова стала тенью. Только теперь другой. И тогда я увидела его. Плюшевого зайца. Он сидел на кровати, его глупые стеклянные глазки смотрели прямо на меня. Его коснулась рука моего сына. Его держала я, когда была рядом с ним.       Я не могла оставить его тут. Он был заложником этого вечера. Заложником той близости, на которую я больше не имела права.       Я взяла его. Он был мягким и глупо храбрым. Накинула капюшон, пряча новую, короткую стрижку, и выскользнула в ночь через окно. Дорогу знала с закрытыми глазами. Каждый кирпич, каждую трубу, каждую безопасную тень. Я бежала по крышам, как по дороге домой. По той дороге, с которой меня отлучили.       Дом. Он стоял тёмный, тихий, и от него пахло сном и безопасностью. Запах ударил меня, как физическая сила: дерево, старая краска, лапша, и что-то ещё… Что-то неуловимо-родное. Я едва не задохнулась. Взяла себя в руки, нашла слабину в защите — ту самую, что когда-то оставила для себя, для быстрых ночных вылазок, — и просочилась внутрь. Тишина. И этот запах. Он сводил с ума. Комната Менмы. Дверь приоткрыта. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разбудит весь район. Я заглянула.       Лунный свет падал прямо на его лицо. Он спал, разметавшись, одна рука под щекой. Мой мальчик. Вся боль, весь ужас, всё отчаяние сжались в комок где-то под рёбрами, оставив только щемящую, невыносимую нежность. Я вошла, босая, на цыпочках. Подошла к кровати. Положила зайца рядом с его подушкой. Моя рука сама потянулась, чтобы коснуться, погладить, убедиться, что он тёплый, живой… Я с силой отдернула её, впиваясь ногтями в ладонь. Прости, — прошептала я беззвучно, и шаринган в моих глазах с жадностью запечатлел каждую черточку его лица, каждый ресничку, каждую складочку на пижаме. Прости, что я не могу быть здесь. Но он… Пусть он будет храбрым. За тебя. За нас. Я постояла ещё одно, краденое мгновение, впитывая этот образ, а потом развернулась и бесшумно растворилась, как и пришла. Выскользнула в ночь, обратно в свою клетку из тишины и лжи. Но теперь с ним — с образом спящего сына и знанием, что частичка этого сумасшедшего, прекрасного, разрывающего сердце на части вечера останется с ним. В виде глупого плюшевого зайца с оттопыренным ухом. Моего немого «прости» и «люблю» на его подушке.       Тишина в квартире Узумаки после фестиваля была особенной — густой, тёплой, настоянной на усталости и покое. Наруто закрыл дверь, сбросил куртку и стоял в прихожей, прислушиваясь. Скрип половиц? Нет. Ровное, тихое дыхание из комнаты Менмы. И... Лёгкий храп с дивана. Карин.       Он улыбнулся про себя, краем глаза заметив знакомый оранжевый плед, из-под которого торчали рыжие волосы. Всё в порядке. Миссия завершена. Шион была благополучно, с помощью изощрённой лжи Карин и его собственной предельной честности, отправлена восвояси с чувством выполненного долга и планами на дипломатическое сотрудничество. Никаких «возрождений клана».       Но усталость, что накрыла его сейчас, была не физической. Она была глубже. От всего этого абсурда. От встречи с Акане. От её глаз, в которых он видел что-то... Невозможное. Он на цыпочках прошёл к комнате сына. Дверь, как всегда, была приоткрыта. Он заглянул внутрь, и сердце, как всегда, сжалось от любви и тихой грусти. Менма спал, уткнувшись лицом в подушку. И тут Наруто заметил.       На подушке, рядом с щекой сына, лежал плюшевый заяц. Тот самый. С оттопыренным ухом. Заяц «тёти в красном». Акане. Наруто замер. Как? Откуда? Он осторожно вошёл в комнату, подошёл к кровати. Нет, это точно тот самый. Он аккуратно, чтобы не разбудить Менму, взял игрушку. Мягкая, чуть помятая плюшевая ткань. Ничего особенного. Но факт его присутствия здесь был... Немыслим.       Он вышел из комнаты, закрывая дверь, и прислонился к стене в коридоре, сжимая зайца в руке. Мозг лихорадочно работал. Вариант первый (логичный): Акане, выполняя «поисковый контракт», решила наладить личный контакт с сыном заказчика. Подарила игрушку. Странно, непрофессионально, но... Возможно. Вариант второй (параноидальный): Она проникла в дом. Ночью. Чтобы незаметно оставить игрушку. Это уже попахивало не просто странностью, а нарушением всех границ. И демонстрацией пугающих навыков. Вариант третий (тот самый, безумный, от которого перехватывало дыхание): Она имела на это право. Какое-то личное, необъяснимое право. И сделала это не как наёмница, а как... Кто-то другой.       Он вспомнил её взгляд на фонтане. Боль. Сдержанную, но настоящую. И то, как она смотрела на Менму. Не как на объект. А как... Держись, — сказал он себе, отгоняя навязчивые мысли. — Не сходи с ума.       Он прошёл на кухню, поставил зайца на стол и уставился на него, будто ожидая, что игрушка заговорит и всё объяснит. Потом вздохнул, потёр лицо. Сегодня было слишком много всего. С дивана донёсся голос, хриплый от сна: – И чего ты на него уставился? Ревнуешь? Тебе что, такого же себе захотелось? Наруто обернулся. Карин сидела, скинув плед, и смотрела на него через очки, прищуренные от сна. Но в её взгляде не было дремы. Был острый, аналитический блеск. – Он был у Менмы на подушке, – просто сказал Наруто. Карин замолчала. Потом медленно спустила ноги с дивана. – Интересно. Твоя новая подружка-наёмница не только болтает с пацанами на улице, но и домой к ним ходит. Очень... Настойчиво. – Она не «ходила», – пробормотал Наруто, всё ещё глядя на зайца. – Она проникла. Никто не видел. Никто не слышал. – Ещё интереснее, – голос Карин стал ледяным. – И что, герой, думаешь делать? Продолжать платить ей за «поиски», пока она не начнет читать ему на ночь сказки? Или, может, уже стоит задаться вопросом, КТО она на самом деле и что ей от тебя нужно? Наруто поднял на неё глаза. Он видел в них то же самое, что кипело в нём самом: подозрения, догадки, страх и надежду, сплетённые в один колючий клубок. – А что, по-твоему, ей нужно, Карин? Она встала, подошла к столу и взяла зайца. Повертела в руках. – Я не знаю. Но она знает о нас. Обо мне. О Менме. О Саори. Слишком много знает для простой наёмницы. И ведёт себя... Как будто у неё есть личный интерес. Очень, очень личный. – Она посмотрела прямо на него. – Ты сам это чувствуешь. Не притворяйся. Наруто молчал. Он чувствовал. Каждый нерв, каждое чутьё, которое когда-либо спасало ему жизнь, кричало, что в истории с Акане что-то не так. Что-то чудовищно неправильное и... Возможно, чудовищно прекрасное. – Ладно, – он выдохнул. – Завтра. Завтра я с ней встречусь. И всё выясню. – А я, – сказала Карин, кладя зайца обратно на стол, – Завтра начну своё маленькое расследование. Потому что если эта беловолосая змея лезет в наше гнездо, то я хочу знать, кто она, прежде чем она успеет кого-нибудь укусить. Или... Прежде чем кто-нибудь из нас сделает что-то глупое, поверив в красивую сказку. Она повернулась и направилась обратно к дивану. – Спокойной ночи, герой. И спрячь этого зайца подальше. А то мало ли. Наруто остался один на кухне, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Он взял плюшевую игрушку, ещё раз посмотрел на её глупое, доброе лицо, и спрятал в верхний шкаф, за пачку лапши. Не как трофей. А как улику. Как ключ к загадке, которую он должен был разгадать. Потом он прошёл в спальню, но ложиться не стал. Сел на край кровати, глядя в темноту. Где-то там, в ночной Конохе, была женщина с белыми волосами и болью в глазах. Женщина, которая знала его семью. И завтра... Завтра он должен был узнать, кто она. И готов ли он к тому, что она может ему сказать.       Вернувшись в свою безликую конуру, Саори (всё ещё мысленно цепляясь за имя Акане, как за спасательный круг) поняла одну простую вещь: спать она не сможет. Всё внутри было натянуто, как тетива, и гудело от адреналина и вытесненных слёз. Мысли о Менме с её зайцем под щекой, о Наруто, который, наверное, уже вернулся домой и нашёл её «подарок», крутились в голове, угрожая свести с ума. Нужно было что-то делать. Или, точнее, что-то пить.       Бар на первом этаже гостиницы «Тихое пристанище» как раз соответствовал названию: пристанище он, может, и давал, но тихим его назвать было сложно. Здесь оседал немудрёный цвет конохоского ночного дна: уставшие торговцы, мелкие наёмники в перерывах между контрактами, парочка явно подвыпивших генинов, отпраздновавших слишком удачно. Воздух был густ от табачного дыма, дешёвого виски и разговоров, полных усталого бахвальства.       Саори, уже переодетая в простую тёмную одежду (и обутая) и со спрятанными под капюшоном короткими волосами (желания накладывать хенге не было никакого), проскользнула внутрь и заняла стул в самом дальнем углу, спиной к стене. Она заказала у недоверчиво смотрящего бармена самую крепкую шоту, что у него была, не вдаваясь в подробности. Когда стакан с мутной жидкостью поставили перед ней, она выпила его залпом, не моргнув. Огонь прожёг горло и ударил в голову, на миг отсекая все мысли. Хорошо.       Она заказала вторую. И уже поднимала её ко рту, когда в баре воцарилась та странная, волнообразная тишина, что возникает, когда внутрь входит кто-то, от кого невольно хочется отодвинуться.       Она не стала оборачиваться. По спине пробежали мурашки. Она знала эту ауру. Холодную, отточенную, смертоносную.       Он прошёл через зал, не обращая внимания на умолкших посетителей, и занял место за стойкой в двух табуретах от неё. Бармен, побледнев, моментально поставил перед ним стакан чистой воды, даже не спрашивая. Учиха Саске просто кивнул.       Саори медленно допила вторую шоту, чувствуя, как тепло разливается по телу, притупляя остроту боли, но не убирая её полностью. Она украдкой посмотрела на него. Он сидел, смотря прямо перед собой в стену с дешёвыми бутылками, будто видел там что-то невероятно интересное. Его профиль в полумраке выглядел высеченным из мрамора. Великолепно, — подумала она с внутренним, истеричным смешком. — Не хватало только этого. Весь вечер — сплошные встречи с прошлым. Сначала сын и муж, теперь — призрак лучшего друга, который, кажется, раскусил меня, как орех. Она уже собиралась незаметно исчезнуть, когда он, не поворачивая головы, произнёс: – Стрижка отвратительная. Голос был тихим, но отчётливым, как удар ножом о лёд. Саори замерла с пустым стаканом в руке. – Спасибо за комплимент, – выдавила она, стараясь, чтобы её голос (настоящий, без хрипотцы Акане) звучал ровно. – Сам-то не блещешь разнообразием. Вечный траурный шик. Он наконец повернул голову, и его черные глаза скользнули по её капюшону, коротким прядям, выбивавшимся из-под него, и остановился на её глазах. В его взгляде не было угрозы. Был холодный, безразличный анализ. – Это была констатация факта. Стрижка говорит о поспешности. О панике. О желании сбросить с себя что-то, что стало обузой. Или слишком узнаваемо. Каждый его удар бил точно в цель. Она чувствовала себя лабораторной крысой под взглядом безэмоционального учёного. – Может, мне просто жарко было, – огрызнулась она, отворачиваясь и делая знак бармену для третьей шоты. – В этом сорванном капюшоне? – он фыркнул. Звук был настолько тихим, что его можно было принять за скрип табурета. – Не ври. Ты плохо это делаешь. Третья шота пришла. Она снова выпила её быстро, теперь уже чувствуя, как мир слегка поплыл по краям. Хмельная смелость начала пробиваться сквозь страх. – А ты что здесь делаешь, великий Учиха? Ищешь компанию для ночных бдений? Или просто воды попить пришёл в самое злачное место района? – Патруль, – сухо ответил он. – И наблюдение. Некоторые объекты имеют свойство проявлять саморазрушительное поведение под влиянием эмоций. Это создаёт угрозу стабильности. – Ох, простите, ваше высокоблагородие, – она язвительно поклонилась головой. – Не знала, что своим унылым видом и паршивой стрижкой угрожаю стабильности всей Конохи. – Не всей, – поправил он, отхлебнув воды. – Конкретным её жителям.       Он уже встал и сделал несколько шагов от стойки, когда это случилось. Не логическая догадка. Не анализ деталей. Что-то более примитивное и безошибочное. Она встала, чтобы уйти после его последних слов, и пошатнулась — от выпивки, от усталости, от всего этого кошмара. И в этом движении, в том, как она инстинктивно выставила руку, чтобы опереться о стену, мелькнула на долю секунды чистая, ничем не замутнённая паника. Не паника наёмницы, попавшей в неловкое положение. А личная, детская, знакомая ему до боли паника Саори, когда та в юности попадала в ситуации, где теряла контроль.       И её рука. Когда она опиралась, рукав задрался, и он на миг увидел старый, едва заметный шрам чуть выше запястья — след от тренировочного куная в подземельях Орочимару. Он видел этот шрам сотни раз. Он был уникальной формы. Мир для Саске остановился. Все фоновые шумы бара, запахи, движения — всё схлопнулось в одну точку. В спину этой женщины в тёмном капюшоне с отвратительной стрижкой.       Его разум, уже настроенный на «серую зону» и подозрения, с грохотом сложил последние пазлы. Боль в глазах, которую он списал на личную драму незнакомки. Знание привычек Наруто и Менмы. Готовность лезть в их жизнь с риском для себя. Эта манера держаться, которую он счёл знакомой по стилю тренировок... Это было не просто «похоже». Это была она. Саори.       Его лучшая подруга. Та, с кем он прошел через огонь, воду и медные трубы. Та, что одна из немногих могла позволить себе подшучивать над ним, и кому он, скрепя сердце, это позволял. Та, что исчезла четыре года назад, оставив после себя разбитого Наруто и тайну, которую так и не раскрыли.       Он стоял, повернувшись к выходу спиной, но не двигаясь. Внутри него бушевал ураган из противоречий. Шок — холодный, оглушающий. Гнев — на неё, за этот идиотский спектакль, за боль, которую она причинила. Растерянность — как? Зачем? И сквозь всё это пробивалось что-то ещё, что он давно в себе похоронил: щуплое, колючее, но живое облегчение. Она жива. Он медленно, очень медленно обернулся. Она уже почти дошла до двери, пошатываясь. – Саори. – Он произнёс имя негромко, но так, что слово, казалось, разрезало душный воздух бара лезвием.       Она замерла как вкопанная. Вся её поза, вся напускная бравада пьяной наёмницы рухнула в одно мгновение. Плечи сжались, голова ушла вперёд. Она не обернулась. Но её безмолвная реакция была красноречивее любых слов. Это было признание. Саске пересёк расстояние между ними двумя длинными шагами. Он не схватил её за руку. Он просто встал рядом, блокируя путь к двери, и сказал, понизив голос до опасного, змеиного шёпота, который был слышен только ей: – Повернись и смотри на меня. Сейчас. Она повиновалась. Медленно, словно каждое движение причиняло боль, она подняла на него лицо. Капюшон сполз. В тусклом свете бара он увидел коротко остриженные ркрасные волосы, осунувшееся, бледное лицо и глаза – её настоящие глаза, фиалково-чёрные, полные такого ужаса, стыда и мольбы, что ему на миг стало физически плохо. Шаринган в них не горел. Была только голая, незащищённая человеческая боль. Он смотрел на неё, и четыре года пропасти, гнева и вопросов рухнули между ними. – Объясни, – выдохнул он. В одном слове был лед всей его ярости и вся потребность понять. – Объясни всё. Почему? Что случилось тогда? И что за адский цирк ты устраиваешь сейчас? Она попыталась отвести взгляд, но он поймал её за подбородок – не грубо, но не позволяя отвернуться. – Не сейчас... Не здесь... – прошептала она, и её голос был тем самым, настоящим, сломанным голосом Саори, который он не слышал годами. – Да, здесь и сейчас, – его тон не допускал возражений. – Потому что если ты снова исчезнешь в эту ночь, я сам найду тебя. И на этот раз я не буду вести философские беседы в парке. Ты мне всё расскажешь. Всю правду. И тогда я решу, что с этим делать. Идём. Он не потянул её. Он просто развернулся и пошёл к выходу, абсолютно уверенный, что она последует. Потому что другого выхода у неё не было. Он её раскусил. Игр больше не было.       Саори, с сердцем, бешено колотившимся в груди, с ощущением, что почва уходит из-под ног, послушно поплелась за ним. Страх смешивался с диким, иррациональным облегчением. Он узнал. Кто-то узнал. Не как враг. Как... Друг. Пусть и холодный, пусть и яростный. Но друг. И теперь ей придётся выложить всю свою грязную, болезненную правду. И, возможно, впервые за четыре года, она не будет нести её в одиночку.       Саске не повёл её в свой дом или куда-то ещё, где могли быть уши. Он направился к старому тренировочному полигону номер 7, тому самому, где когда-то мучилась их старая команда, где стоял тот самый пень. Место было заброшено, особенно ночью, и открытое пространство гарантировало, что их никто не подслушает.       Луна освещала потрёпанные мишени и побитые деревья. Саске остановился посередине поляны и повернулся к ней, скрестив руки на груди. Его лицо в лунном свете было бесстрастной маской, но глаза, эти пронзительные глаза Учихи, сверлили её, требуя ответов.       Саори стояла, обхватив себя руками, вдруг почувствовав ледяной ветерок, который не имел ничего общего с погодой. Алкогольное опьянение быстро улетучилось, сменившись трезвым, леденящим ужасом и... Странным облегчением. – Говори, – приказал Саске. – С самого начала. Почему ты сбежала? Она сделала глубокий вдох, глотая ком в горле. – Это... Это началось с Менмы. С его рождения. Она заговорила тихо, монотонно, словно зачитывая доклад о чужих трагедиях. – Роды были тяжёлыми. Очень. Чакра Курамы... Она бушевала. Не из-за гнева Наруто, нет. Это было что-то иное, как будто сам зверь пытался... Вырваться в новый мир. Через ребёнка. Саске слушал, не двигаясь. – Он родился. Казалось, всё в порядке. Но я... Я чувствовала. Моё тело, моя чакра... Я знала, что что-то не так. Потом начались проверки. Цунаде-сама, Сакура... Они скрывали, но я видела в их глазах. Его чакровая система... Она была уникальной. Он не был джинчурики. Но он впитал часть сущности Девятихвостого. Как отпечаток. Как... Потенциал. В его чакре навсегда осталась искра личной чакры Курамы. И сила, чтобы её питать. Она закрыла глаза, снова переживая тот холодный ужас. – Мы держали это в секрете. Высшая тайна. Только Хокаге, я, Наруто и горстка самых доверенных медиков. Мы думали, что спрячем. Что вырастим его сильным, научим контролировать. Но... – её голос сорвался. – Но я узнала, что Кабуто интересуется уникальными чакровыми аномалиями. Что он охотится за всем, что может усилить его безумные исследования, его «эволюцию». Его сеть шпионов простирается дальше, чем все думают. Он узнал. Или был близок к тому, чтобы узнать. Теперь в глазах Саске промелькнуло понимание. Холодное, стратегическое. Он видел угрозу. – И ты решила, что лучший способ защитить его — исчезнуть. – Нет! – вырвалось у неё, и в голосе прозвучала вся её накопленная боль. – Я решила, что лучший способ защитить его — увести угрозу за собой! Пока я здесь, в Конохе, как его мать, я — самое слабое звено! Меня могут использовать против него! Похитить, пытать, шантажировать Наруто! А если я исчезну... Если все будут думать, что я просто сбежавшая, несчастная жена... То внимание сместится на меня. На поиски меня. А Менма... Он останется в самой защищённой крепости мира, рядом с отцом, одним из сильнейших джонинов Конохи, с целой деревней, которая его любит! Это была единственная логика! Я должна была стать приманкой и охотником в одном лице! Она почти кричала, её слова эхом раскатывались по пустому полигону. – Я ушла. Я создала Акане. Я начала рыть. Искать следы Кабуто, его лаборатории, его агентов. Я нанималась на грязную работу, чтобы выйти на его связи. И да, – она горько усмехнулась, – когда Наруто, по своему бесконечному, дурацкому упрямству, нанял «Акане» найти Саори... Это был идеальный камуфляж. Я могла быть рядом. Следить. Защищать из тени. И продолжать своё расследование. Она умолкла, дрожа. Годы одиночества, страха, лжи выплеснулись наружу одним грязным потоком. – Сегодня... Сегодня я чуть не сорвалась. Увидев его... Такого взрослого... И эту дуру жрицу, которая лезла к Наруто... Я не выдержала. Я влезла. Соврала. Попыталась отвадить её дурацкими сказками. Я действовала не как охотник, а как... Ревнивая, глупая женщина. И чуть всё не испортила. Саске долго молчал. Ветер шелестел сухой травой. Потом он спросил, и его голос был лишён осуждения, лишь холодной ясности: – И что ты нашла за эти четыре года? О Кабуто. – Мало, – призналась она, опуская голову. – Он как призрак. Но он там. И он всё ещё интересуется уникальными образцами. Я почти напала на след одной из его бывших лабораторий в Стране Дождя. Но... Мне нужны были ресурсы. Силы. Вот почему я вернулась сюда. Не только чтобы увидеть их. Чтобы... Через контракт с Наруто, получить доступ к информации Конохи, к которой он имеет право как джонин. К миссиям. К отчётам. Чтобы найти его, пока он не нашёл нас. Она посмотрела на Саске, и в её глазах была мольба, которую она не произнесла бы вслух. – А теперь ты знаешь. И ты должен решить, что делать. Выдать меня Наруто? Рассказать всё? Он... Он сгорит. Он бросит всё и помчится напролом, рискуя собой и раскрывая Менму. Или... – она сглотнула, – Или ты можешь забыть, что видел меня. Или... – голос её стал едва слышным, – Или помочь мне. Саске отвернулся, глядя на тёмный лес. Он взвешивал. Не эмоции. А факты, риски, стратегию. – Ты — идиотка, – наконец произнёс он, и в его голосе не было ни капли тепла, лишь констатация. – Твой план был эмоциональным, а не стратегическим. Ты причинила им боль, сравнимую с потерей. И почти не продвинулась в своей настоящей цели. Она вздрогнула, как от удара. – Но... – он продолжил, – Твоя оценка угрозы верна. Кабуто... Да. Он бы заинтересовался таким... Феноменом, как твой сын. И Наруто, в своём нынешнем состоянии, не способен действовать скрытно. Он снесёт пол-мира, чтобы защитить сына, и только привлечёт больше внимания. Он повернулся к ней. – Ты останешься Акане. Будешь продолжать свой контракт с Наруто. Это даёт тебе легальное прикрытие и доступ. Но с сегодняшнего дня — ты работаешь на меня тоже. Каждую зацепку по Кабуто, каждый шаг — мне. Я дам тебе ресурсы, которые ты не могла получить в одиночку. И я буду страховать тебя со стороны, чтобы твоё... «Материнское чувство» не привело к новым идиотским поступкам вроде сегодняшнего. Он сделал паузу, и его взгляд стал подобен лезвию. – Но если ты снова исчезнешь без следа или сделаешь что-то, что по-настоящему навредит Наруто или мальчику — я найду тебя первым. И на этот раз мы поговорим по-другому. Понятно? Это был не вопрос. Это был ультиматум. И для Саори, тонувшей в одиночестве четыре года, это прозвучало не как угрозы, а как... Спасение. Стратегическое, холодное, без сантиментов, но спасение. Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Слёзы, наконец, потекли по её щекам, но теперь это были слёзы не только боли, но и странного, хрупкого облегчения. – Хорошо, – прошептала она. – Я... Я понимаю. – И подстригись нормально, – добавил он, бросая последний взгляд на её неровно отрезанные волосы. – Выглядишь как побегушка после взрыва в парикмахерской. Это привлекает внимание. И с этими словами он развернулся и растворился в ночи, оставив её одну на пустом полигоне с грузом правды на плечах и новой, странной надеждой в груди. Она была больше не одна в своей войне. И это, возможно, было самым страшным и самым обнадёживающим, что случилось с ней за все эти годы.       Утро в доме Узумаки было тем редким временем, когда здесь царила тишина. Если не считать мелодичного храпа Карин, доносящегося с дивана, и запаха подгоревшей яичницы, который начал выползать из кухни.       Наруто стоял у плиты, с видом глубокомысленного стратега наблюдая, как яйца превращаются в угольки. Его мысли витали где-то между вчерашним зайцем, беловолосой наёмницей и полным провалом его попыток пожарить завтрак. Он даже не услышал, как открылась входная дверь. – Планируешь отравить сына или тренируешь новое кеккей-гендзюцу, имитирующее вкус пепла? – раздался у него за спиной ровный, лишённый интонаций голос. Наруто вздрогнул так, что чуть не уронил сковородку. Он обернулся и увидел Саске, стоящего в дверном проёме кухни. Учиха был безупречен, как всегда, и смотрел на кулинарный хаос с таким выражением, будто наблюдал за редким, но крайне неприятным видом насекомых. – Саске! – выдохнул Наруто, отставляя сковородку в сторону. – Ты как... Вообще? Заходи, что ли. Хотя тут, в общем, проходи... – Я прошёл, – констатировал Саске, сделав шаг вперёд и брезгливо оглядывая разлитое масло и скорлупу на полу. – Мне нужно обсудить отчёт о патрулировании фестиваля. И кое-что ещё. – А, ну да, – Наруто почесал затылок, отвлекаясь от яичной катастрофы. – Там, в общем, всё спокойно. Ну, почти. Была одна... Небольшая... Дипломатическая заминка с жрицей из Страны Демонов. Но Карин всё утрясла. Гениально, кстати. Теперь та считает, что мы с ней вместе боремся с международным заговором клеветников. На лице Саске не дрогнул ни один мускул. – Слышал. Про «Мидори». Интересная версия. – Да уж, – Наруто вздохнул и, наконец, выключил плиту. Он вдруг посмотрел на Саске внимательнее. – Слушай, а ты... Патрулируя... Не видел случайно странную наёмницу? Белые волосы, красное платье, вся такая... Ну, в общем, заметная. Внутри у Саске всё замерло, но внешне он лишь слегка склонил голову. – Наёмниц на фестивале хватало. Уточни. – Ну, она... Акане. Я её нанял. Для поисков, – Наруто потупился, вертя в руках прихватку. – И она вчера... Она подошла к нам с Менмой. Говорила с ним. И потом... – он понизил голос, – Потом этот чёртов заяц оказался у него на подушке! – Заяц, – повторил Саске безразлично. – Да! Плюшевый! С оттопыренным ухом! Тот самый, что был у неё! Как он тут оказался, а? – Наруто развёл руками. – Карин говорит, что та явно не чиста на руку, что-то скрывает. И я... Я не знаю. От неё странно пахнет. В смысле, не буквально! А... Ну, ты понял. Саске медленно подошёл к кухонному столу, где среди груды немытой посуды одиноко и гордо восседал тот самый плюшевый заяц. Он взял его двумя пальцами, как исследуя подозрительный артефакт. – И что ты предполагаешь? Что она проникла в дом, чтобы подарить ребёнку игрушку? Нестандартный подход для наёмника. Обычно ограничиваются отчётами. – Вот и я о том же! – воскликнул Наруто. – Это либо супер-наглость, либо... Либо что-то совсем другое. Менма говорит, она добрая внутри и напомнила ему маму. – Он произнёс последнее тихо, и в его глазах мелькнула знакомая Саске тоска. Саске поставил зайца обратно. – Ребёнок чувствует часто то, что взрослые скрывают за логикой, – произнёс он, выбирая слова с точностью сапёра. – Возможно, у неё свои мотивы, не связанные прямо с контрактом. Личная привязанность. Или чувство вины. – Вины? За что? – насторожился Наруто. – Кто знает. Может, не справляется с поисками и пытается компенсировать подарками, – пожал плечами Саске. – Или она просто странная. Мир полон странных людей. Ты, например. – Эй! – Наруто надулся, но тут же сдулся. – Ладно, допустим. Но что мне с ней делать? Разорвать контракт? А если она правда что-то знает о Саори? Продолжать работать? А если она... Опасна для Менмы? Саске посмотрел на него своим пронзительным взглядом. – Продолжай работать. Наблюдай. Если она опасна — ты это поймёшь. И тогда разберёшься. Если нет... Возможно, её «странности» могут даже помочь. Иногда неочевидные пути ведут к цели. А ребёнка просто предупреди, чтобы не брал подарки от незнакомцев. Даже если это плюшевые зайцы. Он говорил так спокойно и разумно, что Наруто немного успокоился. – Да... Наверное, ты прав. Наблюдать. И Карин своё расследование ведёт. Насчёт зайца... Он вроде безобидный. В этот момент в кухню, потягиваясь и потирая глаза, зашёл Менма. Увидев Саске, он выпрямился и старательно кивнул: – Доброе утро, дядя Саске. – Утро, – кивнул тот в ответ. Взгляд Менмы упал на зайца на столе. Лицо мальчика осветилось. – О, а заяц вернулся! Я его под подушкой искал. – Он... Сам пришёл, – смущённо пробормотал Наруто. – Он храбрый, – серьёзно заявил Менма, беря игрушку. – Я его на завтрак посажу. Он тоже должен есть. Саске наблюдал за этой сценой, и в его холодном разуме что-то щёлкнуло. Картинка складывалась: обезумевшая от страха мать, отчаянная ложь жрице, проникновение в дом, чтобы оставить игрушку... И этот ребёнок, чувствующий «доброту» сквозь любую маскировку. Да, Наруто пока ничего не понял. И слава богу. Его прямолинейный ум не был готов к такой изощрённой, болезненной правде. – Ладно, я пошёл, – сказал Саске, разворачиваясь к выходу. – С отчётом разберёшься. И с наёмницей... Будь осторожен. Но не параной. Иногда заяц — это просто заяц. – Понял, – кивнул Наруто, уже более уверенно. – Спасибо, что зашёл. Когда дверь закрылась за Саске, Наруто взглянул на Менму, кормившего зайца воображаемой кашей, и на подгоревшие яйца. В голове снова закрутились мысли об Акане, но теперь уже с меньшей паникой. «Наблюдать. Не параноить». Совет от Саске был, пожалуй, самым здравым, что он слышал за последнее время. А Саске, выйдя на улицу, позволил себе едва заметно выдохнуть. Почва прощупана. Наруто в неведении, но настороже. Карин копает, но пока не докопалась. Заяц на месте, вызывая умиление, а не подозрения. План, кажется, работал. Теперь оставалось только убедиться, что его новая, чрезвычайно эмоциональная и склонная к импульсивным поступкам «напарница» не натворит чего-нибудь ещё более дурацкого. Работа с Узумаки, как всегда, обещала быть крайне утомительной. – Иногда заяц – это просто заяц, – пробормотал Наруто себе под нос, глядя, как Менма увлечённо «кормит» игрушку кусочком тоста. – Да, конечно. Особенно если этот заяц материализуется ночью в детской комнате, пройдя сквозь стены и систему безопасности… Его размышления прервал громкий, театральный вздох с дивана. – О, великий стратег философствует о кроликах, – прозвучал хриплый от сна, но уже наполненный привычным сарказмом голос. – А я тут лежу, мечтая, чтобы кто-нибудь догадался сделать кофе. Или хотя бы не спалил кухню до тла.       Карин сползла с дивана, её рыжие волосы были растрёпаны, очки криво сидели на носу. Она потянулась, костяшками хрустнула спина, и её взгляд, острый, как бритва, даже сквозь сонную муть, мгновенно оценил обстановку: Наруто у плиты (катастрофа), Менма с зайцем (мило и подозрительно), общий хаос (стандарт). – Доброе утро, солнечное, – фыркнула она, направляясь прямиком к кофейнику. К счастью, он был полон – Наруто хотя бы это сумел приготовить. – И что это у нас? Семейный завтрак с участием плюшевого шпиона? Где моя порция? – Он не шпион! – возмутился Менма, прижимая зайца к груди. – Он храбрый! И голодный! – Вижу, вижу, – Карин налила себе кофе и сделала первый, спасительный глоток. Потом её взгляд упал на Наруто. – Ну что, герой? Принял судьбоносное решение насчёт своей таинственной поклонницы в красном? Или будем и дальше делать вид, что плюшевые игрушки у нас сами по себе по ночам плодятся? Наруто поёрзал. Присутствие Саске немного успокоило его, но Карин со своим циничным реализмом всегда выбивала почву из-под ног. – Саске был тут. Сказал... Наблюдать. Не делать поспешных выводов. – Саске? – бровь Карин поползла вверх. – И что, великий и ужасный Учиха Саске лично заинтересовался твоими романтическими (или поисковым) проблемами? Он что, консультант по личной жизни теперь? – Он патрулировал, отчёт забирал, – защищался Наруто. – И просто дал совет. – «Просто дал совет», – передразнила его Карин, допивая кофе. – Ладно, пусть будет по-твоему. А я, между прочим, сегодня не собираюсь сидеть сложа руки и философствовать о зайцах. У меня миссия. Она поставила чашку с таким звонким стуком, что Менма вздрогнул. – Я сегодня нахожу эту Акане. И мы с ней очень подробно поговорим. О контрактах. О профессиональной этике. И о том, что в Конохе не принято тайком вламываться в дома к детям, даже с благими намерениями и плюшевым зверьём. – Карин, постой… – начал Наруто, но она уже мчалась в ванную, на ходу поправляя очки. – Никаких «постой»! – донёсся её голос из-за двери, сопровождаемый звуком бегущей воды. – Пока ты тут яичницу хоронишь, я буду делать дело! Если она и правда что-то знает о Саори, я это выбью из неё. А если просто сумасшедшая фанатка – мы ей вежливо, но твёрдо объясним, где её место. И это место – далеко отсюда! Через пять минут она вылетела из ванной, волосы были собраны в тугой хвост, очки сияли, на лице – выражение непоколебимой решимости охотника. – Менма, командир, – бросила она, натягивая куртку. – Ты отвечаешь за тыл. Следи, чтобы папа не спалил квартиру окончательно. И за зайцем присмотри. Мало ли что. – Есть! – Менма вытянулся по стойке «смирно», не выпуская игрушку. – Наруто, – она повернулась к нему, и в её глазах не было и тени шутки. – Ты остаёшься здесь. С сыном. Не лезь никуда. Если я что-то найду – я тебе сообщу. А если эта Акане вдруг сама появится… веди себя естественно. Но не спускай с неё глаз. И спроси наконец прямо, откуда у нас взялся этот чёртов заяц. Не дав ему ничего ответить, она резко кивнула и вылетела за дверь, хлопнув ею с такой энергией, что на полке зазвенела посуда. Наруто и Менма остались в тишине, нарушаемой лишь шипением окончательно умершей на плите яичницы. – Папа, – серьёзно сказал Менма. – Тётя Карин очень храбрая. Но она злится. – Она не злится, командир, – вздохнул Наруто, начиная отскребать со дна сковороды угольки. – Она… Беспокоится. Как и я. Он посмотрел в окно, где уже скрылась рыжая вспышка Карин. Где-то там, в утренней Конохе, бродила женщина с белыми волосами и тайной. И теперь за ней охотилась самая упрямая и проницательная женщина, которую он знал. С одной стороны, он был почти спокоен – если кто и сможет докопаться до правды, так это Карин. С другой… его грызло странное чувство, будто он отправляет на «врага» не снайпера, а… сапёра, который мог подорваться на мине, даже не подозревая о её истинной природе. Он взглянул на зайца в руках сына. Глупое, доброе лицо, оттопыренное ухо. – Эх, заяц, заяц, – пробормотал он. – И что же ты за история такая?