1 часть
***
У Антона, действительно, сегодня праздник. Ровно месяц, как его выписали из реабилитационного диспансера и вернули домой, хоть и с небольшим «прицепом» вместе — врачем-наркологом, раннее ведущим его состояние в больнице на протяжении трёх лет. Всё началось ещё в семнадцать, когда Шастун сумел протиснуться в клуб без паспорта, накинув пару тысяч охраннику. Кажется, его совершенно «случайно» склеила незнакомая девушка, кажется, она сказала, что хочет чего-нибудь «получше», чем алкоголь, и, кажется, уже через пару минут она договаривалась с неизвестным парнем около уборной заведения, который впоследствии, взамен на деньги Антона, всучил паре зиплок с веществом. Что это было, Шастун не помнит. Но зато отлично знает, что он начал употреблять после того дня. Кокаин, амфетамин, мефедрон, метадон и экстази — были его верными спутниками на протяжении практически десяти лет. Ровно до того момента, пока на двадцатипятилетие Антона к нему не решили наведаться родители с внезапным сюрпризом, ровно посреди разгара празднования с друзьями. Белый порошок под чужим носом и широкие зрачки — первое, что те увидели. Второе — толпу абсолютно невменяемых молодых людей с точно таким же видом. Третье — бригаду скорой помощи, которую заботливые родители вызвали сразу же, как выгнали всех из квартиры, что была подарена «невероятно-любимому» сыну. Под натиском угроз отца «устроить проблемы» и отобрать один из бизнесов Антона, переписанных его отцом на него, выбора банально не оставалось — только согласно кивнуть головой и отправиться на лечение, потому что Шастун — хороший сын, а хороший сын — не хочет проблем с любимым папой. Первый год прошёл в абсолютных мучениях и сплошном недовольстве, поскольку, как минимум — телефон почти не выдавался, а ранний подъём и вечный едкий запах чистящих средств заставлял голову раскалываться по швам, как максимум — красивых женщин, на вкус Антона, можно было пересчитать по пальцам. Второй год — вполне можно кратко назвать ёмким словом «смирение», так как родители, время от времени навещавшие его, лишь натянуто улыбались и уверяли, что ещё немного и можно будет возвращаться домой, возможно, даже веря и надеясь на то, что сын идёт на поправку. Третий — стал повторением первого, потому что терпение сошло на «нет» окончательно, а «проедание» мозга своим родителям участилось. И ровно под начало четвёртого года, кажется, дел по бизнесу отца стало слишком много для того, чтобы параллельно с их разбором — выслушивать жалобы «выродка», ввиду чего выпустить из реабилитационного центра стало единственным адекватным решением проблемы, хоть и с одним условием, которое для родственников, скорее, было для «галочки» — продолжать лечение вне стен заведения, с ведущим наркологом Поповым Арсением Сергеевичем, которого Шастуну приходилось видеть пару раз в неделю, и чьё имя с отчеством уже въелись в голову, ровно так же, как холодный и отчасти безэмоциональный взгляд. Но отпираться не имело смысла, и даже, скорее, возможности. Перечить отцу — не было никакого желания, разговоры с матерью — Антон всегда считал бесполезными, потому что решение, в любом случае, всегда стояло за первым, а пустая трата времени — не по его вкусу, только если это не лёгкий привкус кокаина, втёртого в дёсны. И это очередное решение, на этот раз, для Шастуна стало слишком категоричным. Делить жилищную площадь с кем-то, кроме как с горничной три раза в неделю по паре часов, что приходила убираться — Антон не хотел. Но и остаться без имущества, что практически всё подарил любимый папа — ровно так же не было никакого желания, и чаша весов в голове у Шастуна благосклонно распорядилась в сторону полного послушания любимому отцу. Попов никогда не хотел стать чьей-либо сиделкой. Именно по этой причине он окончил одиннадцать классов, поступил в университет, изучал весь нужный материал и, в конце концов, устроился на желаемую работу. Он действительно горел идеей помогать людям всё детство, после — всё юношество, и так ровно до того момента, пока в какой-то момент худые лица с испорченной психикой и грубой манерой общения не стали выводить из себя. Порой Арсений вспоминал слова матери о том, что «лучше уж хирургом», потом — отцовское «на дантиста иди, там денег больше». Но сводилось всё всегда лишь к тому, что после тяжёлого рабочего дня, сидя в кресле, он уверенно и монотонно повторял в голове «кто, если не я». И, впрочем, действительно, поскольку терпеть почти одинаковые истории пациентов, приведённых в центр их родственниками практически «за ручку» — сумел бы не каждый. Вот и Попов, искренне веря, что он «не каждый» — продолжал и выслушивал эти истории, вёл лечение и порой усмирял особо «буйных», отчасти меланхолично реагируя на не шибко культурное поведение и, как правило, отсутствие уважения. Он просто понимал своих пациентов, почти всех до единого. Однако, совершенно точно ему не удалось понять только родителей одного из них. Когда на его телефон начались активные звонки и сообщения, с явно неординарной просьбой — Арсений банально сводил все диалоги к тому, что это не его формат. Не его формат, не для него тратить годы обучения на спорный вид работы, не с его честью и достоинством тратить нервы на богатого сыночка богатых родителей, желающих просто скинуть ответственность, как мать-одиночка, нанимающая няню для своих детей, чтобы пропадать днями на работе. Но когда те стали предлагать суммы в несколько раз превышающие его заработную плату в месяц — он говорил о том, что он подумает. И своё своеобразное «обещание» он действительно сдержал. Подумал. На задворках сознания вечно гуляла мысль о том, что подобным он ещё не занимался. Он всегда довольно близко контактировал с пациентами, во всяком случае, в установленных им же рамках, которые начинались на той информации, которая ему нужна о пациенте, и которые заканчивались там, где пациент начинал говорить слишком много ненужных слов. Но до того, чтобы жить с ними через стенку в одной квартире — к счастью, ему ни разу не доводилось. Но все раздумья пропали из черепной коробки, когда сумма аванса и зарплата за два месяца вперёд с небольшим бонусом — лежали на дебетовой карте. Через две недели — уже он лежал в квартире своего «подопечного», хорошо знакомого в лицо угловатой формы — Антона Шастуна. Особых проблем не возникало — Шастун хоть и с недовольством, но выполнял все рекомендации и соблюдал нужный график, не выключал геолокацию на телефоне в случае, если куда-то уходит, и всякий раз предупреждал о том, куда именно. Попов же — не надоедал Антону и не мельтешил перед глазами, за исключением тех моментов, когда выдавал таблетки и порой разговаривал с Шастуном, терпеливо игнорируя чужое недовольство, спрашивая о его состоянии и проводя беседы о вреде наркотических веществ — слишком большой стаж употребления, чтобы не устраивать подобные диалоги, и слишком большая зарплата, чтобы не выполнять свои стандартные несложные обязанности. И наблюдая хорошие тенденции на протяжении месяца — Арсений дал право посчитать себе, что своеобразному «пациенту» можно дать расслабиться. И тот, очевидно, расслабился.
***
— С Богом! — Во все тридцать два смеётся Шастун и, держа скрученную пятитысячную купюру, уже испачканную белым порошком другими людьми на вечеринке, наклоняется над дорогами, к одной из которых пристраивается и за раз занюхивает содержимое, тут же откидывая свёрнутую трубочку, а следом и облокачиваясь локтём об домашнюю барную стойку. — Охуенно, — закинув голову назад и шмыгнув носом, полу-шёпотом говорит Антон. Вставило. — Всё новое — хорошо забытое старое, да? — Смеётся подошедшая девушка и кладёт ладони на крепкие плечи. Антон лишь улыбается и тянет руку вверх, цепляясь пальцами за её гладкое запястье и мягко поглаживая нежную кожу. Шастун даже не помнит её имени — забыл сразу, как только она его сказала. Во всяком случае, точно знает — это одна из подруг Матвиенко, она свободна на этот вечер и у неё примерно четвёртый размер груди, едва скрытый сейчас под тонким, чёрным, кружевным топиком, на который падают длинные тёмные волосы. — Ага, — тянет Антон и едва заметно усмехается. Это последнее, что он говорит после того, как она сама наклоняется для поцелуя, касаясь пухлыми губами чужих. Дальше — всё идёт на самотёк. Они почти без лишних разговоров пересаживаются на диван, целуются, трогают друг друга, прерываясь лишь на короткие взгляды, тихие ухмылки, довольное мычание и занюхивание дорожек с экрана нового айфона, совершенно наплевав на окружающих их вокруг — те тоже заняты своими делами, какими — в самозабвении плевать совершенно. Уже через полчаса оба безоговорочно принимают решение перейти в спальную, где Шастун довольно уверенно раскидывается на кровати, а его новая знакомая — так же уверенно располагается лицом около паха Антона, ловкими движениями расстёгивая и стягивая чёрные джинсы с бельём. С женским вниманием у Шастуна проблем не было никогда — ему без труда «доставалась» почти любая девушка в баре, клубе или даже банально в их компании. Многие соглашались поехать с ним домой после слабого коктейля и первой дорожки кокаина, взамен на обещание дать ещё немного порошка в квартире. Антон их почти не различал между собой — просто куча красивых женщин в его директе, почти всегда свободных для весёлого времяпрепровождения. И эта — лишь одна из них, которая завтрашним утром отправится в копилку своего сознания под названием «уже неинтересно». Спутница явно старается, показывая весь свой многочисленный опыт. Мягко надрачивает член, порой вбирая его в рот, заботливо «убрав» зубы, и стимулирует всеми возможными способами, стараясь угодить Шастуну. Тот в ответ лишь иногда стонет, с удовольствием наблюдая за процессом и время от времени крепче сжимает шелковистые локоны девушки, двигая чужую голову в зависимости от своих потребностей. Только довольствоваться процессом получается недолго — в один миг всё наслаждение, словно доигравшая пластинка в магнитофоне, обрубается. Вдобавок к громким доносящимся звукам из просторной гостиной, в спальной резко разносится надоедливая мелодия звонка с айфона вперемешку с вибрацией, отдающейся по прикроватной стеклянной тумбочке. — Блять, — протяжно шипит Антон и кидает взгляд на подсвечивающееся стекло телефона с вызовом по фейстайму, с расчерченными и едва заметно рассыпающимися, от содроганий гаджета, дорожками на нём, — пиздец. Слишком неподходящий момент для звонка от нарколога по видеосвязи, и без того успевшего надоесть за время его работы. Антон резко, небрежно хватает айфон и купюру, ещё едва держащуюся скрученной, быстро пихая один из концов себе в нос и занюхивая одну из дорог, тут же дающую себе знать в виде едва заметного холодка, проходящего волной по всему телу. — Чё смотришь? — Грубо кидает девушке Антон, тут же протягивая гаджет вместе с «трубочкой», — Донюхивай быстро. Спутнице не остаётся ничего, кроме как с ошарашенным взглядом податься вперёд и принять предметы из рук Шастуна, и выпятив чуть натёртые красные губы, повторить действия Антона, методично «убрав» наркотик с экрана в свой нос. — Сука, — напоследок матернувшись при попытках перетерпеть навязчивое жжение в ноздрях и взяв телефон обратно в руки, Антон неуверенно проводит по дисплею телефона, принимая звонок. — Да? — Чуть откашлявшись, подаёт голос Шастун, отводя камеру чуть больше, чем на половину лица — видно лишь висок. Вероятно, конспирация не самая удачная — было и получше. — Ты через полчаса дома должен быть, помнишь? — Слегка уставшим голосом напоминает Попов об их договорённости быть Антону дома в час ночи, с чуть растрёпанными волосами держа телефон напротив себя. — А чё лицо не показываешь? — тут же добавляет Арсений, равнодушно глотая из кружки крепкий чёрный кофе. — Тебя ебёт? Домой через полчаса приед… — Шастун хочет раздражённо договорить и сбросить трубку, однако Арсений резко, всё с такой же спокойной интонацией, перебивает Антона: — Меня очень ебёт, — кивает головой и делает ещё один глоток из кружки, — либо ты показываешь сейчас лицо и свои зрачки включительно, либо я звоню твоему отцу и говорю, что ты находишься в нетрезвом состоянии. А он уже вызывает к вам ментов, — вновь глоток, — Чё думаешь? Шастуну, в целом, терять нечего. Если Попов не увидит желаемого — поймёт, что Антон нетрезв. Если увидит — тоже поймёт, однако при этом варианте есть шанс, что в апартаменты Серёжи не вломятся менты или бригада скорой помощи, как это уже было пару лет назад, однако на его квартиру. Шастун тяжело выдыхает, на пару мгновений переводя взгляд в потолок, словно пытаясь там найти поддержку, и после возвращается к экрану телефона. — Окей, — коротко отрезает Антон и, отведя руку чуть подальше от лица, чтобы Попову, в любом случае, было хуже видно, располагает лицо в кадре, — всё, доволен? Для Арсения, на лице у Антона написано совершенно всё. Даже несмотря на чёрную бездну, вместо зрачков, что Попов замечает сразу же, в холодном взгляде читается поистине сильное раздражение, а чужие сомкнутые губы и напряжённая челюсть — лишь довершают общую картину образа, вызывая мягкий понимающий смешок. — Нет, ну, я-то доволен, конечно, — уже с лёгкой улыбкой отвечает Арсений, словно сытый кот или мужчина после оргазма глядя на экран, — но, мне кажется, ты доволен ещё сильнее. Прям удовлетворён полностью, да? — Попов лишь смеётся, вздыхая с абсолютно спокойным видом, — Короче, ты прямо сейчас вызываешь себе такси и едешь домой. Будем проводить профилактические беседы. Шастун не может сделать ничего, кроме как сбросить трубку и откинуть телефон в сторону, следом — раздражённо откинуть и девушку с себя, грубо отпихнув её коленом в плечо, чтобы встать с постели. — Слушай, так я не поняла, — начинает та со «своеобразной» интонацией, по-детски выпятив губы и слегка нахмурив брови, — это папик твой чтоли? Ты педик? — Непонимающе задаёт вопрос девушка, поднимая взгляд на Антона, довольно спешно застёгивающего джинсы. Шастун лишь выдерживает небольшую паузу, с приподнятой бровью смотря на девушку секунды три. — Ты дура? — Ответа он, впрочем, не дожидается, да и спутница едва ли могла что-то сказать — та лишь приоткрыла явно перекаченные губы и окинула Антона ещё более непонимающим взглядом, как будто ожидая, когда механизм в её голове прогрузит полученный поток информации, — Господи, — тяжело выдыхает Шастун и склоняется, хватая айфон с постели. Ждать здесь точно нечего. Приходится буквально вылететь из спальной и, задев пару очередных неизвестных мельтешащих тел плечом, пролететь до прихожей, мигом набрасывая на белую футболку с большим вырезом чёрную кожаную куртку, благо висящую поверх остальной одежды, сумбурно скинутой на крючки. Также быстро натянув кроссовки, едва полностью засунув в них худые ступни, Шастун предпочитает даже не пытаться найти Матвиенко, чтобы попрощаться, и выскочив из апартаментов, уже по дороге заказывает такси.***
Испытывать терпение Арсения — нет никакого желания. Влияние на отца Шастуна как сейчас, так и в ближайшее будущее точно, в большей мере оказывает то, что говорит Попов, лечащий врач, нарколог, но никак не Антон, уже потерявший огромный пласт доверия от родителей. Те, правда, тоже хороши — играть в воспитателей стоило до знакомства Антона с наркотиками, или, хотя бы, начать делать это тогда, когда Шастуна действительно можно было назвать подростком, исходя из его паспортного возраста, и Арсению это было ясно с самого начала. Но Антон об этом — особо не думает. Он думает только о том, что не хочет выговоров от отца, думает о том, что не желает отдавать папе его «подарки» в виде квартиры, машин и бизнеса обратно, думает о том, что летом однозначно нужно слетать куда-нибудь и взять с собой красивую эскортницу, а для этого ещё нужно доказать родителям, что он действительно изменился, он — хороший мальчик, потому что поездка без спроса, в его ситуации, повлечёт только негодование отца. Он особо не задумывается, насколько правильно то, что за ним пекутся родители, полностью потерявшие контроль над своим чадом ещё лет двадцать назад — живёт хорошо, а на всё остальное плевать. И единственное исключение в этом правиле — наличие в жизни Арсения, временно проживающим с ним бок о бок. Только Попову — плевать на мысли и чувства Антона, но, кажется, при помощи этой детали — весь пазл и складывается. Арсений видел многих. Многих заставлял переступать через себя, лично присутствовал при чужих ломках, когда людей выворачивало и они кусали губы в кровь, кричали, лишь бы хоть как-то избавиться от боли, но никого из них он не жалел. И взрослый ребёнок в виде Шастуна, без должного воспитания, вечно заменяющегося деньгами — тому не исключение.***
От просмотра ленты новостей Попова одёргивает не звонок, а громкие удары в массивную железную дверь. Никакого волнения он не испытывает — лишь окончательно понимает, что подопечный, во-первых, перенюхал, а во-вторых — явно постарался и вызвал у Попова краткое «охуел» в голове. Встав с мягкого дивана вместе с широким зевком, потирая глаза, под которыми уже красовались лёгкие синяки от недосыпа, Арсений самодовольно, под продолжающиеся звуки откровенной долбёжки двери, прошёл в прихожую, где лёгким движением узловатых пальцев повернул щеколду. — Блять, — с натянутой улыбкой на лице проговорил Попов, закрывая за Шастуном дверь. Необязательно долго смотреть на Антона, чтобы понять, что тот под эффектом — лёгкая тряска, явно гласящая о переизбытке употреблённого вещества, впавшие глаза, широкие зрачки которых направлены словно в пустоту, и, несомненно, наслаждение на слегка растянутых по разные стороны уголках губ, — чё, настолько нанюхался, что про дверной звонок забыл? — Попов максимально спокоен — спасибо стальным нервам. Иначе, вероятно, не пошёл бы работать наркологом, где изо дня в день люди разношёрстной массы буквально испытывали его терпение на прочность. — Да я не нюхал, — выглядеть убедительно у Шастуна не получается, особенно, когда порядка минуты он пытается снять обувь, просто топчась на одном месте. Свежий воздух лишь разогнал эффект, и если в апартаментах Серёжи у него удавалось действовать хоть как-то собрано, то сейчас вся внимательность с треском разошлась по швам, оставив за собой абсолютное непонимание происходящего и дезориентацию. — Не нюхал? — Мягко переспрашивает Попов и, издав смешок, кивает головой, — Ладно. Арсений позволяет Антону понадеяться, что он ему верит. Подходит сзади, осторожно помогая снять косуху, которую вальяжно кладёт на комод, но как только Шастун отходит — решает себя не ограничивать. Грубо хватается за чужое запястье со спины, с нажимом выворачивая руку и потягивая на себя. — Ты ебанулся? — Хриплым криком издаёт Антон и пытается выдернуться, но у Арсения, кажется, слишком отточенная хватка — вероятно, скручивал и не таких. Шастун не удерживается на ногах, массивно падая вместе с Поповым на пол и создавая довольно громкий звук — соседям, наверное, не понравится. Арсению не привыкать к «воспитательным профилактикам». На опыте он давно понял простой тезис — если наркоман не исправим, то нужно исправлять его «вручную». А никакими другими методами, кроме как кардинальными — это сделать невозможно. — А ты? — Продолжая удерживать запястье Шастуна и прижимать его к полу, вопрошающе кивает головой Арсений, — Три ебучих года в рехабе и один чистый месяц на свободе, чтобы обдолбаться в компании торчков? Ты, блять, я смотрю, уникум, — свободной рукой, без зазрения совести, Попов оставляет грубую пощёчину на чужой впалой щеке, заставляя голову Антона неслабо дёрнуться, — поднимайся и пошли в ванную. Если бы ему не платили хорошие деньги родители Антона — скорее всего, он бы ушёл от Шастуна уже завтра. Вполне возможно, что конкретно этот случай — не из тех, что можно как-то решить. Совсем не исключено, что Антон просто загнётся от передоза на очередном сборище «друзей», как это зачастую бывало на его практике и по рассказам знакомых врачей, поскольку компания, окружающая в подобных местах, едва ли способна вызвать скорую или оказать первую помощь. Арсений слишком много видел, чтобы верить в светлое будущее. Примерно столько же, сколько просьб он услышал от родителей Антона, и только это заставляет его продолжать держаться за какой-то виток надежды внутри себя. — Да нахуя, блять? — Вновь кричит Шастун, но снова получает пощёчину. — Тебе ответ нужен? А мне кажется, что тебе замолчать и встать нужно, — уже более размеренно, но также громко отвечает Попов и, встав, дёргает Антона на себя, кой явно с трудом поднимается на колени, но удерживаясь за Арсения, таки встаёт и даже направляется в нужную сторону. К «дрессировке», оказывается, он вполне способен. Попов его в ванную не заводит — скорее заталкивает, как тюремщики зэков по камерам, но о другом отношении сейчас речи идти не может. Хотя бы потому, что другого отношения Арсений проявлять не считает нужным. Или просто не хочет. — Ну, и чё? — Хрипло комментирует ситуацию Шастун, не получая никакого ответа ровно до тех пор, пока не видит, как Арсений открывает кран с холодной водой в душевой. — Ничё, — ежесекундно пожимает плечами Попов и толкает Антона в кабину, тем самым заставляя упасть прямо в одежде под леденящую воду, ко всему прочему — явно неплохо удариться о твёрдую поверхность. Отчётливое «блять» разносится из душа довольно громко, но Арсений даже не вздрагивает. Грубо, категорично, но ничего лучшего, очередному человеку, а скорее — торчку, вдребезги разрушающего и свою жизнь, и жизнь близких ему людей — он предложить не может. Он не испытывает ни единого чувства, кроме как отвращения, равнодушно глядя на Антона, и в подтверждение тому — абсолютно расслабленные мимические мускулы, не дрогнувшие ни за одно мгновение. — Нас-лаж-дай-ся, — с натянутой улыбкой на лице чеканит по слогам Попов и тянется вниз, грубо хватая Шастуна за мокрые волосы, когда видит довольно жалкую попытку закрыть кран, — это не так работает. Ты либо прекращаешь быть ебучим нариком, либо я веду себя с тобой, как с ебучим нариком, — не громко, но слышно, внятно, отчётливо и резко. Арсению даже отчасти неприятно говорить эти слова. Неприятно осознавать, что это — чей-то сын, чей-то любимый человек, когда-то — ещё неиспорченный ребёнок, который мог бы сейчас быть совершенно другим. Неприятно понимать, что он в целом сейчас находится рядом с человеком, которому эти слова вообще можно сказать. Иногда сомнительная сентиментальность прорезает глотку и заставляет помолчать, пока жизнь выдаёт пару свободных и спокойных минут тишины. Но не сейчас. — Вставай, — требовательно командует Попов, параллельно с этим выключая кран, — вставай, снимай с себя нахуй эту одежду, надевай халат и иди в свою комнату. Я приду сейчас. Попытаешься подпереть чем-то дверь — буду выламывать. И я выломаю. Понял? Антон, после потока холодной воды, действительно воспринимает информацию гораздо лучше. Кивнув головой, Шастун шумно сглатывает и осторожно привстаёт в кабине, стараясь, для начала, не упасть, чтобы оставить целой хотя бы черепную коробку — всё остальное в его организме уже давно пришло в негодность. Таких методов — не было даже в диспансере. Был ранний подъём, были надоедливые полные медсёстры не самого эстетического вида, была отвратительная на вкус, но якобы «полезная» еда, состоящая из сплошных безвкусных овощей и таких же круп, была куча горьких таблеток и изнуряющие процедуры. Но самая жёсткая мера, которая к нему применялась — это громкий тон голоса при очередной попытке заставить Антона следовать распорядку медицинского учреждения и выполнять указания врачей. К иному он не привык. И привыкать — не очень-то хочется. — Гестапо, блять, — тихо шепчет Антон, когда Попов скрывается из комнаты, и практически моментально стягивает с себя холодную футболку, прилипающую к поджарому, скорее даже «высушенному» наркотиками телу, следом — чуть более активно расправляется с джинсами и боксерами, поскольку терпеть холод, водоворотом разносящийся по телу, становится просто невозможно. Шастун быстро хватает с крючка около душевой белый махровый халат, который накидывает на тело и следом, дрожащими руками, обвязывает пояс. Его трясёт. Трясёт, но уже не от действия наркотиков — он точно посчитает себя удачливым человеком в который раз, если не проснётся с севшим голосом и кашлем. Взглянув в зеркало, Антон зачёсывает волосы назад и подмечает пропавшие зрачки. Общий внешний вид его не шибко удовлетворяет: подрагивающее от холода тело, раскрасневшаяся шея и лицо, по цвету напоминающее скорее труп, нежели нечто, что можно было бы отнести к категории «всё в норме». В голове щёлкает лёгкая неприязнь, однако понять, направлена она к нему лично, или же к ненавистному наркологу — абсолютно непостижимая цель для него сейчас. Думать и понимать — в целом не его фишка. Слишком большая встряска сразу после того, как он переступил порог квартиры, даже для того, чтобы связать пару слов, не говоря уже о мыслях. — Ты скоро? — Подаёт голос Попов уже из спальной Антона, кладя таблетки и стакан на тумбочку из явно дорогого дерева, — Выпивай и пытайся уснуть. Там две таблетки снотворного и витамины, по расписанию, — кивает головой на медикаменты Попов, обводя взглядом зашедшего и ложащегося под одеяло Шастуна, — из квартиры съёбывать ночью даже не пытайся, дверь я закрою на свой ключ, а твой у тебя заберу. Так что не буди и не создавай лишнего шороха, будь хорошим мальчиком, по-братски, — чеканит с лёгкой натянутой улыбкой Попов, склонив голову к плечу, после чего удаляется из комнаты, — сладких снов.
