Наркоман

«07:43, Серёжа: Пиздец, ты чё, съебался домой?» «07:43, Серёжа: Я только ща заметил» «07:46, Серёжа: Ты реально лох. Бля, такое пропускаешь. Мы ещё взяли, тут перекрыло одного, угараем»       Антон просыпается от потягивающей боли в исхудалой спине, солнечного света, будто пытающегося пролезть через опущенные веки в глазные яблоки, дабы напрочь сжечь их сетчатку, и назойливых звонких уведомлений, что не прекращаются даже после «заебали», глухо кинутого Шастуном в полу-дрёме сквозь мягкие приоткрытые губы. Вставать нет желания, в особенности, когда он слышит звенящий, бьющий по ушам лязг из кухни, понимая, что Арсений уже «на ногах». Примерно эти же чувства испытывает нашкодивший второклассник, ожидая мать с родительского собрания, мужчина перед встречей со своей девушкой, предварительно получив ёмкое «нам надо поговорить» по СМС, или же среднестатистический работник офиса, переминающийся около кабинета начальника, когда ему сказали подойти для важного диалога. Саморазумеющееся ожидание чего-то плохого или, скорее, просто «пиздеца», как это неосознанно характеризует Шастун. Только отчётливого стыда или смущения он в себе не распознаёт — внутри скорее поглощающая все эмоции броня в виде гордыни, плотно встревающая комом в глотке, когда в голове проносятся события вчерашней ночи. Неприятно, мерзко, тошнотворно, однако из навязчивых мыслей его благовременно выдёргивает очередной звук нового сообщения, окончательно разрушающий пирамиду из шатких стараний начать своё утро с более плавной ноты. «08:02, Серёжа: Короче, мы марафонить решили, думаем ещё сутки тусить, так что захочешь — приезжай. Ну, конечно, если тебя хозяин отпустит, нарколог твой, ахахах. Папенькин сынуля» — Да блять, — уже громче, сжав зубы, издаёт Антон и тянется к айфону, лежащему на тёплой постели под боком. Сонливые глаза быстро, но вкрадчиво и внимательно проходятся по буквам, заставляющим внутренний механизм резко пробудиться и, с тяжелым вздохом, подняться с кровати, спешно направляясь к двери, ручку которой он дёргает с отчётливым раздражением. Авторитета перед друзьями, как казалось Антону, ему было не занимать. Раньше все благодарили его, крутились рядом с ним, боялись вставить лишнее слово и улыбались, когда он в очередной раз брал за свой счёт наркотики и угощал всю компанию. Каждый из присутствующих на вечеринке всегда уделял ему время, любой парень смотрел с «горящими» глазами и хлопал по плечу, называя «братаном», девушки — кокетливо стреляли взглядом, «ненавязчиво» пытались сесть рядом с ним и ещё больше — затащить в спальную комнату. Другое отношение и потеря статуса «самого крутого» — не укладываются в его голове, как и в планах. — Я съезжу ненадолго к подруге, — утверждающе кидает Шастун по направлению к ванной комнате, даже не глядя на Арсения, продолжающего греметь кухонной утварью. Попов не реагирует, и у Антона это вызывает не иначе, чем ощущение незакрытого вопроса, неприятно бьющее по натянутой самоуверенности. Прекрасно понимает на подсознательном уровне, что не получив хотя бы короткое «окей» — не сможет выйти из квартиры. Понимает, что не в его силах и интересах устраивать истерики и командовать. Понимает, что полностью зависим от Арсения. И это понимание бьёт с двух сторон по голове, точно кувалды, окончательно выстраивая ощущение полной дезориентации внутри.       Шастун словно вновь получает пощёчину, только, на этот раз, моральную и без адресата, когда заходит в душевую кабину. Воспоминания неприятно треплют нутро всё время, пока руками, подрагивающими в лёгком незаметном треморе на нервной почве, он омывает тело, иногда прерываясь на то, чтобы, в попытке перебить мысли, прикрыть лицо мокрыми ладонями, игнорируя жжение в глазах от резкого соприкосновения с водой и гелем для душа.       Три года назад он был уверен и даже смирился с мыслью, что какое-то время ему придётся поиграть в покладистого сына и хорошего мальчика. Пытаться слушаться врачей, повторять «да, я всё понял» навещающим его родителям, сдерживать в себе потуги устроить скандал и просто лощёно улыбаться, незаметно напрягая челюсть со сжатыми внутри зубами, когда ему в очередной раз не нравится что-либо. Но игра в этот образ, по мнению Шастуна, однозначно затянулась. Выстилаться перед врачем, который уже действительно пытался «деформировать» его в «паиньку» и «правильного мальчика», изо дня в день выставляя свои требования относительно поведения Антона и фактически заставляя делать те или иные вещи, к примеру, следовать режиму сна по графику и часто выходить на прогулки вокруг дома — не входило в его планы. Во-первых, потому что график сна у него свой и давно выработанный, в котором самое раннее время для подъёма — это час дня, во-вторых — дышать свежим воздухом он привык либо выкуривая крепкую сигарету на балконе, либо используя свои лёгкие при выходе из подъезда до машины, а в-третьих — в конце-концов, слушаться мужика, ворвавшегося в его жизнь по желанию родителей — в голове у Антона звучит унизительно. Выглядит в жизни — тоже.       Все двадцать минут в душе Шастун проводит только с одной устойкой в голове — он просто сейчас выйдет, вновь повторит сказанное уверенным голосом, оденется, возьмёт ключи у Арсения и поедет к друзьям, доказав как Матвиенко, так и прочим, что никакого «хозяина» у него нет, как и права у кого-либо называть его «папенькиным сынулей». И, пожалуй, заодно докажет это себе. — Я одеваюсь и выезжаю. Отдай ключи, — сразу же разносится по квартире, как только Антон покидает пределы ванной комнаты в одном полотенце, обвязанном вокруг бёдер. Шастун расслабленной походкой устремляется к Попову и встаёт рядом с ним, упираясь ягодицами в столешницу. Ответа не поступает. Арсений не выглядит злым — Арсений выглядит спокойным, словно уже год сидит на успокоительных, с равнодушным взглядом орудуя над плитой и продолжая делать вид, что не замечает Антона рядом с собой. Томящая тишина разбавляется только звуком железной кухонной лопатки, перекладывающей омлет, заботливо приготовленный Поповым, по тарелкам, вместе с этим — звуком проезжающих за окнами машин и чьей-то сигнализации от автомобиля. У кого-то — вероятно, появилась вмятина на бампере. А у Арсения — не появилось ничего. Ни доверия, ни сожаления, ни тёплых чувств к Шастуну. Видеть его в реабилитационном диспансере было куда проще и в разы менее энергозатратно. Энергозатратно, нервозатратно, времязатратно. Менее затратно для эмоционального фона Попова. — Завтракать садись, — Арсений берёт две тарелки с приборами в обеих, доходя до стола и осторожно размещая их на серой однотонной скатерти. — Ты не так понял, — ухмыляется Шастун и отталкивается бёдрами от столешницы, медленной походкой доходя до уже севшего на стул Попова, — мне нужны мои ключи от моей квартиры, чтобы поехать к своей подруге, с которой я очень давно не виделся, — нависнув щуплой фигурой над Арсением и мягко улыбнувшись в конце, выставляет свои требования Антон, параллельно с этим чуть наклоняясь и помещая венозную ладонь на чужом крепком плече, спрятанном под чёрной домашней футболкой, — ну? Шастун Попову не нравится, как и его взгляд. Слишком много нахальности, слишком много напыщенности. Слишком много «слишком», глубоко засевших в одном человеке, чтобы проявить к нему долю понимания или каплю уважения. Пожалуй, столкнувшись бы с Антоном при других обстоятельствах, где-нибудь около бара в три часа ночи или каким-то образом увидя его в общей компании, Арсений без раздумий бы ему врезал, и далеко не пощёчину. До крови, до ссадин, до синяков, похлеще, чем бывают у парней, устраивающих драки за гаражами в борьбе за «честь» или бутылку водки «ради зрелищ». Попов таких видел — Попов среди таких рос, однако всегда старался не уподобляться «быдлу», как их называли бабушки у подъезда дома на окраине города, хоть и порой ведя себя ничем не лучше вышеупомянутых, если вдруг видели одну из соседок, вышедших в юбке выше колена, специально начиная «шептаться» об очередной девушке так, чтобы та всё услышала. Но намётанная на удары рука и довольно адекватные требования к людям, без которых на его районе было банально не выжить — остаются с Арсением, и изменять своим принципам он не готов. — Это ты не… так понял, — спокойно начинает Попов, однако ровно посередине фразы его прерывает мелодия звонка своего телефона, ввиду чего Арсений с лёгким вздохом завершает фразу и достаёт айфон из кармана шорт. На экране яркими белыми буквами красуется немногословное «милый», по которому Попов проходится взглядом пару раз, прежде, чем взять трубку. Шастуну же — хватает одного, чтобы сначала свести брови к переносице, а потом тихо приглушённо рассмеяться, мигом делая от Попова один шаг назад и выпячивая руки в жесте «сдаюсь», одновременно обходя стол и, всё-таки смиренно сев напротив Арсения, чуть податься вперёд, облокотив локти на поверхность, с целью подпереть голову. — Да? — Откашлявшись, начинает Попов, после чего кратко оглядывает улыбающегося Шастуна и тяжело вздыхает, отводя взор обратно, к паркету, — Могу через полчаса быть у тебя, если хочешь, — монотонно произносит Арсений, абсолютно не реагируя на подавляющего смех Антона, после чего произносит короткое «окей» и сбрасывает трубку. — Так то есть, ты ещё и с мужиками ебёшься? Охуеть, я, оказывается, с пидором живу, — Сразу говорит скорее утверждение, нежели вопрос, Шастун, не отрывая взгляда от внезапно вставшего и направившегося к своей комнате Арсения. Антон давно не маленький, чтобы сомневаться в очевидных вещах — он скорее подумает, как решить пример по математике для шестого класса, нежели о том, можно ли записать «милым» в своей телефонной книге кого-то, кроме как молодого человека. — Да, с мужиками ебусь, — на выдохе говорит Попов, заходя в свою комнату, но резко приостанавливается, коротко оборачиваясь уже в дверном проёме, — только с пидором ты не живёшь. С пидором живу я. Шастун улыбается, позволяя себе вновь закатиться в лёгком смехе, когда дверь в комнату Арсения закрывается.       Антон до сих пор помнит, как отец гордо вручил ему ключи от квартиры и при невинном вопросе о том, что можно сделать с одной из двух спален, глава семейства уверенно заявил — детскую комнату для будущего ребёнка. Шастун тогда лишь рассмеялся, но согласился и дал слово, что обязательно её сделает. Только ни детской комнаты, ни ребёнка — под итог всё также нет. Вместо этого — врач-нарколог, из крайних мер нанятый работать, фактически, сиделкой, поскольку продолжать держать Антона в диспансере — уже не было сил ни у самого Антона, ни времени у родителей для того, чтобы регулярно навещать его, с целью хоть как-то обнадёживать сына своим вниманием.       Прокручивать все мысли в голове наедине с собой — Шастуну не нравится. Не нравится, и поэтому он, не прикоснувшись к приготовленному завтраку, направляется обратно в свою комнату, падая на кровать и хватая телефон, чтобы открыть мессенджер.

«08:31: Слушай, да я хуёво себя чувствую, поэтому не очень ехать хочу. Сорян»

«Серёжа, 08:35: Ты? Хуёво себя чувствуешь? Не хочешь ехать нюхать?» «Серёжа, 08:35: Ахахах, блять. Окей, лежи дома со своим хозяином. Ты же у нас теперь щенок на привязи» «Серёжа, 08:35: Давай там, веди себя хорошо, слушайся дядю и ешь кашу»

«08:36: Да всмысле щенок на привязи? Мне чё, с окна прыгать, чтобы из квартиры выйти и к вам приехать?»

«08:36: Давай лучше я придумаю что-то, на следующих выходных выберусь. Что думаешь?»

«08:47: Ну?»

«08:59: Ок, удачно отдохнуть, короче.»

***

      Арсений громко хлопает дверью на выходе из квартиры. Не потому, что он хочет лишний раз напомнить Антону о своём существовании, не потому, что хочет проявить свой характер или показать, что он бывает не в настроении, хоть это и есть так. Арсений громко хлопает дверью потому, что он тоже человек, и его нервная система — тоже иногда даёт сбои.       Примерно по этой же причине, всё остальное — он тоже делает громко, как и Даня — его молодой человек. Бывший молодой человек.       Попов действительно старается сдерживаться, когда проходит в квартиру парня, внимательно выслушивает каждое беспричинное «ты не уделяешь мне достаточно внимания» на протяжении нескольких часов, сказанное партнёром уже сотню тысяч раз даже в те моменты, когда они ещё жили вместе и виделись каждый день, предпринимает попытки в который раз объяснить, что он никогда ему не изменял, несмотря на то, что молодой человек раннее уже выпрашивал просмотреть его телефон на наличие сообщений от любовника, лично убеждаясь в том, что никого на стороне у Арсения нет, и Попов даже старается вновь доказать, что Антон — просто нынешний пациент. Но заканчивается всё несдержанным и кратким «окей, давай расстанемся» со стороны Арсения.       Примерно после этой фразы уровень шума в квартире повышается, ваза с подоконника разбивается об стену, едва не задев плечо Попова, а три слова «ты меня заебал» — слетают с губ нарколога чуть больше раз, чем обычно он повторяет их за день.       Всё заканчивается только к началу пяти вечера, на коротком «не пиши мне, нахуй, никогда» и удалению контактного номера Дани с телефона. Единственное, что греется среди желаний Арсения — вернуться в квартиру и бездумно уткнуться в свой телефон, отдыхая от общества кого-либо рядом с собой. Только обмануть себя и затаить надежду на лучшее, доезжая до дома — у него не получается. Безусловно, можно было бы бросить совершенно всё и поехать на свой район, к себе в квартиру, однако Шастун — его работа. От Антона, за которым всё также нужно присматривать, ему исчезнуть нельзя.

***

      Арсений возвращается без предупреждения и лишних звуков. Вид — крайне усталый, внутреннее состояние — до безумия помятое и скомканное, как неправильный черновик чертежа на бумаге. Попов, в целом, чувствует себя в данный момент именно им. Словно он сам пытался выстраивать, отмерять, рассчитывать, чтобы «конструкция» была верной, крепкой, однако прямо сейчас — ещё немного и он будет шататься на ногах, держась из последних сил, в попытке не развалиться окончательно внутри себя. Арсений впервые за долгое время вспоминает, что и такое с ним, оказывается, случается. Случается, что у него болезненно ноет под рёбрами от душащей пустоты после окончания долгих, не самых тёплых отношений, и непонимания, в какой момент в них что-то пошло не так и как он это допустил, а главное — как теперь собрать себя обратно. Но это — уже отдаётся в виски, назойливой и режущей болью.       Почти с самого детства было привычно решать все проблемы самому и не прибегать к чьей-либо помощи. Обратиться к отцу — было нельзя, потому что все попытки сводились к «учись решать проблемы сам», если это, конечно, не касалось сломанного велосипеда, спросить совета у матери — тоже, поскольку раз ничего не говорит отец — то у мамы спрашивать уже зазорно, так как вбитое в голову в те годы «мужчина должен быть сильным» кипело в юношеской голове, а показывать себя «слабым» и неспособным разобраться с чем-либо в своей жизни — даже перед родной мамой желания не было. И «решать свои проблемы сам» — Арсений действительно научился. Только вот что делать с последствиями в виде потраченных нервов, за время решений этих проблем — до конца не разобрался.       Попов неспешно разувается и скидывает с себя пиджак, боковым зрением замечая подошедшего в прихожую Антона, на что совершенно не реагирует. — Дверь на ключ закрыл, ключ уже убрал. Ты немного проебался, — меланхолично даёт ответ на предугадываемый вопрос Попов и проходит внутрь квартиры, подмечая оставленную на столе посуду, — тарелку за собой помой. На то, чтобы пререкаться, повышать голос или вновь заламывать Шастуна, заставляя его выполнять действия, которые он обязан делать без напоминаний — никаких сил нет.       Против усталости Арсений знает только один метод — лежать, потом — спать, следом, при пробуждении — выполнять свои обязанности, и четвёртым пунктом — повторять всё это по кругу, пока в голове что-то не встанет на круги своя, позволив опять ощущать себя счастливым, цельным человеком. И Попов, уже направившись к двери, намерен заняться исключительно этим, однако его резко одёргивает за плечо Антон, заставляя встать в дверном проёме. — А ты не думаешь, что дохуя командуешь? — С недовольством в глазах возникает Шастун, поместив ладони в карманы домашних клетчатых штанов, — Не думаешь, что я не твой сын? И что я, извини, не хочу слушаться мужика, которого нанял мне мой батя? Какого хуя ты элементарно не можешь дать мне ключи и выпустить меня отсюда? — Антон вопросительно выгибает бровь и, явно нарушая допустимую дистанцию между ними, делает шаг к Арсению, что скрестив руки на груди упёрся виском в дверной косяк, внимательно выслушивая внезапный монолог подопечного, плавно перетекающий в крик, — Меня уже друзья, блять, с щенком сравнивают, потому что ты внатуре ненормально себя ведёшь. Я заключённый, или чё? Или это такие фетиши у вас, ну, «этих»? Тебе нравится людей изводить? Взгляд у Шастуна — взведённый, взгляд у Попова — спокойный. Арсений знает, что Антон не поднимет руку — не хватит смелости и навыков. Скорее Попов его снова схватит и вывернет за запястье, слегка успокоив, если тот решит ещё хоть немного повысить голос. Но Антон замолкает, вызывая мягкий смешок с сомкнутых губ Арсения. — Тебе правда объяснить? — Риторически интересуется нарколог и отводит взгляд в сторону, на последних силах собираясь с мыслями, после чего устремляет взор обратно, ровно на чужое лицо, — Я не дам тебе ключи от квартиры, потому что вчера ты снова нанюхался. А твой отец нанял меня, чтобы ты, как раз-таки, этого не делал и вёл себя послушно. И ты будешь вести себя послушно, потому что не хочешь, чтобы папа забрал свои подарки и обратно упёк тебя в рехаб, ведь если ты ещё раз попадёшь в рехаб — твои родители забьют на тебя хуй уже окончательно, — внятно объясняет Попов, натянуто приподнимая уголки губ и протягивая одну из ладоней, которую размещает на чужой обнажённой груди, слегка похлопав по коже, — а если твои друзья называют тебя щенком — вопросы задавай не мне, не им, а себе. Подумай как-нибудь на досуге, чё за торчков, которые даже не уважают тебя, ты считаешь кентами. Удачи. Арсений даже не отталкивает Шастуна — тот, на удивление, сам молча отшагивает, позволяя Попову схватиться за ручку двери и без лишних хлопков закрыть комнату.       И это, пожалуй, первый раз, когда Антон не хотел бы, чтобы Арсений закрывался у себя. Осмысление — не то, к чему обычно прибегал Шастун. Обычно, при любой сложной или непонятной ситуации, он писал дилеру и своим знакомым, что всегда приезжали с бутылками алкоголя и уже забранным по дороге веществом, а на любой вопрос, изнуряющий Антона, отвечали предложением занюхать. И Шастуну это, впрочем, отлично помогало. Только осознание того, что, кажется, решением проблемы это не было — доходит только сейчас, мерзко врезаясь в разум со всего размаха и оставляя вокруг себя только щемящую и оглушающую пустоту, с которой Антон предпочитает молча сидеть у себя в комнате, сменяя слова «странно» и «тяжело» в голове.