Молодостью нужно распоряжаться с умом

Игорь думает, что стоило бы хоть раз в этой жизни поступить плохо — послать пацана, запереться в квартире, сняв перед этим дверной звонок, и проспать, не шевелясь, до самого утра. Стоило бы. С т о и л о б ы. Сергей сидел на полу уже минут двадцать; прикрыв глаза, чтобы нежное голубое в из-под век было видно совсем-совсем слегка, сложив ноги «бабочкой» и переминая в руке рекламный буклет. Игорь сел на кухне, чтобы не сорваться на это уныние. Но сам же виноват и он это понимает: Серёжа позвонил, причём заранее, так ещё и прямо в обеденный перерыв попал. Злиться Грому тут стоит только на себя из прошлого. И на понедельник — серый, противный, холодный и безжалостный. А парень действительно хороший оказался, как ни странно. И на наркомана больше не смахивает — похоже, смог выспаться. Только не говорите никому, что Игорь так изменил своё мнение после того, как пацан принёс ему шаверму. — Здравствуйте, Игорь, — Серёжа, поджав губы, ступил в квартиру. С прошлого раза, с их первой встречи, сразу отметил Гром, круги под глазами стали чуть менее заметны. Но не пропали — у парня кожа тонкая-тонкая, куда там. А ещё сегодня он пришёл без рюкзака. Но с пакетом. Его он Игорю и протянул. — Вот. Это вам. Игорь изогнул бровь, потому что сразу понял, что внутри, но пакет принял без промедлений. Серёжа парень не глупый, сразу понял, что Игорь что-то спрашивать собирается, но просто не может мысль в кучу собрать. — Ну… У вашей подруги, — это он сказал, будто спрашивая, — Юлии Пчёлкиной, есть в Инстаграме фотография с вами. Вы на ней вместе едите это, — кивнул на пакет в руке Грома, — а внизу подпись: «Он опять кормит меня своим лавашом с овощами. Зависимый, вот точно», — Сергей неловко потёр себя ладонью по предплечью. Игорь весело хмыкнул. Запомнил ведь фамилию и имя Юли, ишь, внимательный какой, оказывается… Ситуация, в которой, как он изначально думал, подстрелыш хочет стащить его сборник анекдотов, начала получать новые грани. Одна из таких, чёрт её дери, граней — Серёжа, похоже, любит молчать и думать. Это плохо и хорошо одновременно. Нет, простите, это охереть как хорошо и охереть как плохо одновременно. Потому что Грому не за что на него злиться, и от этого злиться хочется ещё сильнее. Будь он как Пчёлкина, будь он болтливым и безрассудным в своем досуге, Игорь давно его уже выкинул бы за дверь. Гром просто надеется, что Серёжа пока стесняется. Гром просто надеется, что Серёжа в один момент сделает что-нибудь плохое и раздражающее, и его перестанет так расслаблять рыжая макушка, торчащая поверх подлокотника. «Просто парень удобный», — успокаивает самого себя Игорь. Потому что невозможно не волноваться, когда тебя, натасканного мента, успокаивает почти незнакомый человек. Нет, блять, не так. Когда тебе рядом с ним не хочется быть на чеку и ждать пакетик с наркотой в своём кармане в любой момент. Нет, боже, даже не так. Ты спокоен и ни о какой наркоте и мысли нет. Игорь напуган своим состоянием и состоянием Сергея одновременно с этим раздражён. Потому что он уходит, вновь не притронувшись к тайнику, и смотрит так потеряно, что Игорю от своих мыслей про удобность парня хочется удавиться. Самого себя вот этими вот руками, сейчас закрывающими за Серёжей дверь, задушить. И квартиру на парня переписать. И кожанку, и кепку, и шарф. В общем, всё самое дорогое. Потому что он не молчалив, он разрушен. Эта мысль впервые посещает Игоря внезапно, за обедом, после звонка Серёжи. Через три дня после той шавермы, в четверг. Тот весёлый и спокойный, даже немного сонный, говорит вежливо. Игорь соглашается на семь, немножко ругает парня за то, что тот извиняется, а потом десять минут смотрит в стену. Как иронично. Дубин ходит вокруг него, но подойти не решается. Игорь этому даже рад — ему сейчас нужно вот так вот посидеть наедине с самим собой, без лишних слов и советов. Как ни странно — действительно помогает. Немного. На самом деле, почти нет, но… Но Гром теперь хотя бы понимает, что ему хочется Серёже помочь. Это ведь хорошо, да? Это ведь правильно? Конечно, по-другому и быть не может. *** «Это ненормально и неправильно», — думал Игорь весь вечер до семи ноль двух. Пока покупал пельмени, пока помешивал их, пока перекладывал из кастрюли в тарелки. Пока ждал Серёжу. В последний промежуток особенно ясно и отчётливо. Потому что руки не заняты ничем. Потому что ему, Грому, больше всех надо. Везде успеть, всех защитить от самих себя. Мысль о том, что его об этой самой защите никто не просил, пришла не вовремя. Вместе с Серёжей. И уже поздно, уже некуда деваться. Игорь нехарактерно для себя замялся, но всё же остановил Сергея, когда тот, поздоровавшись, направился прямо к своему подлокотнику — аккуратно коснулся плеча. Тот замер, будто статуя, и Гром, вспомнив о своих догадках, поспешил отдернуть руку. — Что? — Серёжа с опаской повернулся, но даже на сантиметр не отошёл — Игорь воспринял это как личное достижение. — Есть хочешь? — получилось совсем не так красиво и лаконично, как он планировал. Но по-другому в этой ситуации и нельзя — скажи Игорь это как-то «непривычно», он бы точно сбежал. — Я случайно больше сварил, не пропадать же добру, — на самом деле, «случайно» Игорь только свою часть съел в первые три минуты ничего-не-деланья, а остальное произошло по вполне себе чёткому плану. Серёжа выдохнул, напряжённые плечи опустились. На губах появилась лёгкая улыбка. — Хочу, — он неловко опустил взгляд в пол и добавил тихо: — с утра ни крошки во рту, кажется, желудок уже сам себя начал переваривать. Кажется, Игорь ещё никогда не был так доволен собой. Раньше ему казалось и думалось, что раскрыть сложное и запутанное дело — верхушка, край земли, дальше только переспорить Пчёлкину. А оно вон как оказалось… Надо было просто одомашнить рыжего студента. «Просто, — парировал Игорь у себя в голове, наблюдая за кушающим Сергеем, — Сложно вообще-то». Парень ушёл сразу после того, как помыл за собой посуду. Сначала даже хотел впихнуть Грому деньги, но потом сдался и пообещал, что в следующий раз, — следующий раз, — кормить будет он. Игорь не стал сравнивать их доход и вспоминать о той шаверме. Потому что забылся совсем, очарованный блеском в глазах. А когда дверь закрылась, когда тишина дала выдохнуть, Игорь вдруг начал кое-что не понимать: когда обычное желание не дать парню вырасти разбойником переросло в любование. А это было, вашу мать, именно оно. Игорю стало не по себе. Сев на диван и сложив руки на груди, он попытался списать это на что-то вроде дружбы. Возможно, немного родительский её вариант. Блять. Гром прикрыл глаза, прекрасно осознавая, что не дружба это совсем. С Пчёлкиной такого никогда не было, сколько Прокопенко на их любовь-морковь не намекал. Даже думать о чём-то подобном Игорю некомфортно — это же Юлька. Раздражающая, громкая, весёлая. Очень сильная. Её Грому не хочется укутать в ебучий плед и сказать, поглаживая по голове, что со всем они справятся. Игорь в ужасе распахнул глаза. Вот это точно не дружба. Потому что в продолжении этой фантазии, этого мимолётного порыва расслабившегося мозга, он коснулся губами виска пацана. А ещё тот сидел у него между ног. Пацан между ног Грома. Блять. Гомофобией Игорь никогда не страдал. Вернее, даже не думал о таких отношениях и этих людях. Они всегда были чем-то далёким, незнакомым. Чем-то настолько не важным для него, что аж до сотых и тысячных. А тут на тебе — знакомься, смотря в зеркало в ванной. Наслаждайся полным непониманием себя. В голове вдруг всплыл Димка, и Игорь попытался представить на месте Серёжи в той фантазии его. Вот, оказывается, что действительно неправильно. Захотелось промыть мозг, который сгенерировал это, с самым горьким мылом. Надо будет извиниться перед Дубиным. В холодильнике нашлась бутылка пива. Игорь откупорил её. «Завтра буду жалеть», — подумал и приложился губами к холодному горлышку. Пиво, горькое и обжигающее морозом, омыло горло. *** Утром Игорь проснулся с больной головой, сухим горлом и абсолютным непониманием кто он, где он и какой сейчас год. А ещё подушка нашлась не под головой и даже не на диване. А около входной двери. Наверное, забросил её туда в сонном бреду — ночь была неспокойная, и не ясно, алкоголь это, весь выпитый в два глотка, или мысли: навязчивые, липкие. Скорее всего, всё вместе. Сознание, уже потихоньку пришедшее в норму, подбросило один из ночных образов, который оно само же и сгенерировало: Серёжа маленький, такой же рыжий и такой же светлый, сидит в этой самой квартире, на том же полу у того же дивана, но вокруг намного чище. На маленькой кухоньке что-то трещит, истекая маслом, а он смотрит в стену. Всё светло, но резко, сбито, криво. Игорь понимает своим разрывающимся на части мозгом, что это не правда. Даже если такое когда-то было, даже если щёки Серёжи были также густо усеяны веснушками, это всё жгучая и горькая выдумка. От этого гулко и пусто в груди. Игорь звонит Прокопенко, потому что в таком состоянии на работу выйти не сможет. Вернее, не хочет. На часах семь ноль две утра, начальник сонный, но не злой. Он очень удивлён, но даёт отгул. Игорь, по его словам, заслужил — три года в отпуск не ходил. Сам Гром думает, смотря в грязное зеркало, что ничего он не заслужил. А ещё решает съездить на кладбище.