Когда приходит весна

7. Следующий день конференции Олаф всё-таки пропустил, не спустившись даже к обеду. К тому моменту, когда он окончательно проснулся, в чате с Адольфом было двенадцать сообщений, последнее из которых выглядело как лаконичное: «?» «Воспользовался тем, что меня некому вызвать на ковер, и прогулял», — ответил Олаф и потянулся. Замер, задумчиво глядя в потолок. Тренькнул телефон. «Ну главное не умер. Студентов твоих Вальдес похитил, не страшишься?» «Страшусь», — покорно отозвался Олаф и открыл соседний чат, где сообщение было ровно одно. «Обед занести?» Улыбнулся. «Если я не слишком опоздал с ответом, то: да». Ответили мгновенно, словно караулили. «Обижаешь, я на кухне специально попросил отложить!» В дверь постучали через десять минут, когда Олаф стоял в душе. Он не помнил, чтобы утром запирался, и, словно в ответ на его раздумья, раздался бодрый голос: — Я нагло вломился в вашу обитель, можете меня за это покарать! — Непременно, — шепнул Олаф под нос. Провел пальцами по губам. Когда он в последний раз так улыбался? До Флавиона, может, еще раньше. Дверь в ванную скрипнула. Через запотевшее стекло душевой кабины Олаф видел только темное пятно в форме человека, прислонившегося плечом к косяку. — Такой интригующий вид… — протянуло пятно таким тоном, что ещё секунда — замурлычет. — Ротгер, представь на пять минут, что ты приличный человек и закрой дверь. — На пять минут? На пять минут я могу! И закрыл дверь. Оставшись в ванной. — Неудовлетворительно, — вздохнул Олаф. — На пересдачу. Упрямая улыбка никуда не уходила. — Не надо пересдачу! — взмолился Ротгер так искренне, что Олаф без труда представил его на месте экзаменуемого. — Может, мы сумеем… Договориться?.. Интонации смущенной студентки у него выходили более наигранными, да и голос звенел от готового вырваться смеха. — Мы уже договорились, найди в себе немного совести, — Олаф выключил воду и открыл кабинку. Ротгер протянул ему полотенце. — Я обед принес, — невинно сообщил он, улыбаясь при этом как закатная тварь. Совершенно невозможный. — Где ты оставил моих студентов? — уточнил Олаф, вытирая голову. — Не поверишь, в главном зале, слушать доклады по синтаксису, — Вальдес закатил глаза. — Где ты откопал этого Валентина? Худшего зануды я ещё не встречал. Олаф замотал полотенце на бедрах, внимательно посмотрел на Ротгера. — Он тебе понравился, — сказал утвердительно. — Очень, — серьезно отозвался Ротгер. — На первый взгляд — лед льдом, но там под коркой такой восхитительный омут должен быть… Если бы ему родители разрешили перевестись, клянусь, отжал бы у тебя! — Ты бы и Руперта забрал, дай тебе волю, — Олаф аккуратно отодвинул Ротгера с прохода. Тот извернулся и потерся носом о щеку, ни дать ни взять кот. Голодный. — Не забрал бы. Мы с ним быстрее поубиваем друг друга, чем он диплом закончит. Дискутировать с ним — это да. Я бы пошел к нему в рецензенты. А, Олаф, возьмёшь? — Если будет регламент на внешнее рецензирование — с удовольствием. Ты хорошо его мотивируешь. Когда Олаф уже застегнул штаны, его обняли за пояс и прижались к спине. — Вот скажи мне, — тяжко вздохнул Ротгер в затылок, — почему мы уже десять минут говорим о работе? — Будем честны: мы почти всегда говорим исключительно о работе, — Олаф накрыл ладонью сцепленные в замок на его животе руки. — Ты специально остановил меня на середине одевания? Я не очень понимаю логику. Ротгер тихо засмеялся, щекоча дыханием шею. — Просто не удержался, — признался. Отстранился неохотно, скользя ладонями по коже. Замер. — Я ещё вчера хотел спросить: откуда у тебя шрамы? Олаф повел плечами. — Это короткая и невеселая история, — ответил после паузы. Ротгер молчал. Отстранился, обошел Олафа. Накрыл ладонью шрам на лице. — Если захочешь, расскажи, — предложил серьезно. Таким же тоном он просил подумать о предложении сменить университет. Олаф прикрыл глаза, прижимаясь к ладони. «Сколько у меня времени? — Сколько угодно». — Обед стынет, — Ротгер уже непринужденно улыбался. — Если поторопиться, мы даже успеем на доклады по, о счастье, о ужас, лексикографии. На последнюю секцию они успели, ровно как и застать готовую завязаться драку. Когда в центре шепчущей толпы Олаф увидел бледного и решительного Йозефа Канмахера, застывшего напротив двух близнецов из Бергмаркского, он не удивился. Йозев был питомцем Адольфа и занимался сравнительным анализом родственных северных языков. По этой теме кафедры Метхенберга и Торки вели ожесточенную непрекращающуюся войну, в которую решались влезть только самые отчаянные каданцы. Трое из которых сейчас принимали ставки в толпе зрителей. Мрачного Руперта за плечом у Йозефа Олаф тоже вполне ожидал. Мальчики подружились на прошлой конференции и активно переписывались, не столько по учебе, сколько по зову души. А чтобы Руппи не вступился за друга — такого Олаф припомнить не мог. А вот то, что перед дриксенцами будет стоять надменный невозмутимый Валентин, оказалось сюрпризом. Ротгер за спиной присвистнул и вцепился Олафу в локоть, аккуратно оттаскивая от студентов. — Дай своим детям опробовать зубы, — прошептал на ухо. Это было совершенно недопустимо с точки зрения этики и обязанностей, но… Но в Хексберг об этом — иногда! — стоило забывать. Студенты их краткого явления не заметили, и почтенные доктора наук замерли за ближайшим фикусом, как школьники, подглядывающие за старшими. — Это есть отвратительный допущение, которое не подтверждаться фактами! — с классическим торкским акцентом возмущался один из близнецов. — Вы, видимо, задремали на представлении практической части работы, — ледяным тоном отбрил Валентин. — Или вам не хватает конкретных аргументов, чтобы оспорить выводы господина Канмахера? — У меня хватать, будет уверены! — запальчиво возразило упрямое дитя Бергмаркских гор. — Рассмотренная в пятом пункте конструкция с притяжательный оборот относится к первый столетия этого круга! Это есть проникновение талигский грамматик, никак не след праязыка. — Но подождите! — вскинулся Руперт, — В агмском эпосе времён исхода подобные обороты уже встречаются! — Иметься отличия! — Но не те, которые нельзя приписать естественной эволюции речи! — После освоения Золотых земель данный конструкт исчезать из источник! — Но мог сохраниться в устной речи! — Найн, недопустимый инструмент! Мы иметь право основываться только на сохранившийся текст! — Который скорее заставляет задуматься, почему данная конструкция резко вышла из употребления после переселения! — запальчиво воскликнул Йозев. — А не оправдывать ее возвращение влиянием талига! В источниках варитского происхождения… — Да плюнуть я хотеть на ваши источник! — включился в перебранку второй близнец, до того кипевший молча. — Ваш языковой процесс не является аргумент!.. — Предлагаю воздержаться от оскорбительных формулировок, — спокойный голос Валентина перекрыл спорщиков, хотя ощущения, что тот его вообще повысил, не было. — Это недостойно будущих учёных. К тому же, господин Катершванц, отрицать возможность параллельных процессов в столь родственных языках в период активного взаимодействия культур… — Война не есть взаимодействие!.. — Это мы обсудим на завтрашнем круглом столе. Обе стороны замолчали, тяжело дыша. Один Валентин оставался равнодушен и свеж, как бриз с зимнего моря. Вот теперь имело смысл вмешаться. На данном этапе спора аргументами могли стать только кулаки. — Отличная дискуссия, господа! — Ротгер ввинтился в толпу, похлопал в ладоши. — Но я советовал бы проводить ее в зале, в отведенное на обсуждение доклада время. А теперь пожмите друг другу руки, как достойные оппоненты, и возвращаемся в зал. Обе стороны посмотрели на Ротгера с нескрываемой яростью. Олаф вздохнул и встал рядом с коллегой, выражая молчаливое одобрение. Валентин все с тем же невозмутимым лицом протянул руку Катершванцу. Отступать тому было некогда. Они на миг замерли, глядя в глаза и стиснув ладони так, словно собирались сломать друг другу кости. И тут Валентин улыбнулся уголками губ. — Мне жаль, что я специализируюсь в другой области. Спорить с вами большое удовольствие. Глядя на смешавшихся Катершванцев, Олаф мысленно поаплодировал. После этого финального выпада примирение прошло пусть и без энтузиазма, но как по маслу. Лексикография чуть было не утонула в дискуссии о сложностях и подводных камнях составления современного диксенско-талигского словаря, и окончательно встала после последнего доклада о проблемах словаря диксенско-бергмаркского. К студентам присоединились научные руководители, и стало очевидно, что заседание продлится до ужина, если не дольше. Олаф решил, что на это его выдержки уже не хватит и тихо вышел, дав сигнал к отступлению и напуганным интенсивностью диспута студентам. Перед столовой Олафа поймала одна из студенток Вернера, отмеченная Готлибом на вчерашних докладах. — Профессор Кальдмеер, — она решительно сжимала губы. — Что такое, Жозефина? — мягко улыбнулся Олаф. Она вздохнула, выдохнула. — Как вы оцениваете мой уровень владения дриксен? — выпалила и зажмурилась, словно готовилась принять приговор о смертной казни. Олаф внимательно посмотрел на девушку. — Жозефина, вы пишете диплом по сравнительно-историческому языкознанию на базе агмо-варитских языков, — он прищурился. — Как, по-вашему, вы владеете дриксен, если опираетесь в работе на непереведенные монографии? Девочка — девушкой ее сейчас невозможно было назвать, — едва ли не всхлипнула. — Профессор Бермессер сказал, что мой уровень недостаточен… — Для чего? Вот теперь она точно всхлипнула. — Для перевода в Метхенберг. Вот как, Готлиб решил не мелочиться и сразу дал залп тяжёлой артиллерии. И что-то подсказывало Олафу, не только из-за работы под крылом талантливого преподавателя девушка готова решиться на перевод — это на последнем-то курсе! А в Метхенберг на предыдущий же зачислят. Кандидат филологических наук Готлиб Доннер был золотистым блондином с породистым лицом, естественным выражением которого была лёгкая скука. А ещё он был обладателем изумрудных глаз, бархатного голоса и умением улыбаться так, что студентки были готовы сдавать ему не только зачёты. И некоторые студенты тоже. К чести Готлиба, ценил он исключительно мозги, а любил — науку. — Жозефина, — сдерживая улыбку, заговорил Олаф, — как человек, который преподавал в Метхенбергском университете, я могу вам с уверенностью сказать: вашего владения языком хватит для перевода, а в процессе учебы вы подтянете его до уровня носителя. Если хотите всерьез заниматься языкознанием — это хороший выбор. Но подумайте дважды: вам придется досдавать академическую разницу, например, историю Дриксен, которую там дают куда как подробнее, чем у нас. И посоветуйтесь с родителями. Девушка смотрела на Олафа так, словно с ней заговорил сам Создатель, пообещав ей сбычу мечт и леденец в придачу. «Поздравляю, Олаф, ты украл у Вернера дипломницу». Война внутри кафедры после событий этой конференции рисковала перейти в горячую фазу. «Но, — подумал Олаф, глядя вслед окрыленной девушке, — оно того стоит». 8. Круглый стол был поставлен на вечер. Остальное время было расписано между открытыми лекциями. Они читались в главном здании университета, чтобы прийдти на них могли все желающие (и не желающие, которых преподаватели настойчиво попросили посетить сие мероприятие). Поэтому с утра пораньше, после перенесенного по такому случаю на восемь утра, завтрака позевывающих участников конференции погрузили на автобусы и повезли в город. Больше всех повезло севшим во второй: с ними ехал Ротгер. Все ещё лучший и самый занятой экскурсовод, способный болтать о Хексберг часами, не переводя дыхание. Причем так, что слушали его открыв рты, а по завершении обнаруживали, что влюбились в этот город намертво. Олаф слушал трёп Ротгера, прикрыв глаза, и лишь изредка косился на сидящих через проход Руперта и Валентина. Мальчики пытались одновременно смотреть и за окна, и на Ротгера. Последнее было затруднительно, ибо он в своей излюбленной манере ходил по проходу туда-сюда, покачиваясь на поворотах. Автобусная экскурсия всё-таки не то, думал Олаф. С Ротгером нужно ходить пешком, нарезать круги, сидеть на парапетах, слушать исторические байки вперемешку с городскими легендами. Олаф улыбнулся этим мыслям. Завтра начинались выходные, которые разграничивали отделения лингвистики и литературоведения. А значит, свободные дни для всех участников. Олаф был твердо намерен собрать своих подопечных, поймать Ротгера за руку и впрячь его в дополнительную работу. Он был уверен: удовольствие получат обе стороны. Вернер от лекции отказался ещё при составлении заявок, так что день поделили Доннер, Райнштайнер и Лаузен. Адольф на вопрос Олафа, почему он не в списке лекторов, улыбнулся и сказал, что они с Готлибом тянули жребий, поскольку в одной области от каждого из учреждений-участников принималась только одна заявка. — Профессор, — Ротгер подкрался на перерыве первой лекции, — Я предлагаю вам сбежать. После того, как Доннер отстреляется, конечно, уж больно красиво, кошки, как студенты умудряются вести конспекты и не впадать в транс и экстаз? — Первый курс плохо, — хмыкнул в усы Адольф. — Потом вырабатывается иммунитет. — Просто ужасно, — Ротгер покачал головой. — Оставьте, доктор! Вы с непривычки тоже ослепляете своим очарованием, студенты небось как контуженные ходят. Ротгер довольно рассмеялся. Снова посмотрел на Олафа. — Так что, профессор? У меня нет никакого желания слушать господина Райнштайнера, а Дитрих простит мне прогул. Вы составите мне компанию за чашечкой шадди и по-настоящему интересной беседой? На людях они продолжали обращаться к друг другу на вы — негласно так решили, не обсуждая специально. Адольф толкнул Олафа локтем. — Соглашайся, — он улыбнулся. — Я тебя знаю, в своей Олларии небось живёшь, не вылезая из университета. Хоть сейчас развейся. Мы поможем Отто приглядеть за твоими орлами и запихнуть всех в автобусы. Олаф промедлил, но от необходимости немедленного ответа его освободил Готлиб. Постучал ручкой по стакану, призывая всех к тишине, и принялся размеренно вещать о расшифровке найденных в Седых землях рунических надписей и их сравнении с оставленными уже в Золотых землях образцами данной письменности. Студенты внимали в почтительной тишине, как загипнотизированные. Олаф догадывался, что текст Готлиб и Адольф составляли вместе, а за кафедру отправили того, у кого лучше развит ораторский навык. Готлиб ценил опыт старшего коллеги, а Адольф умел признавать и использовать чужие достоинства. Дуэтом они работали с охотой и весьма эффективно. После лекции вокруг лектора сгрудились студенты, которые всё-таки смогли воспринять информацию и даже сформулировать вопросы. Адольф ещё раз толкнул Олафа локтем, взглядом указал на дверь, у которой маялся Ротгер, и поспешил помогать Готлибу. — Шадди, — постановил Олаф, приняв неизбежное и подойдя к выходу. — Мне определенно будет не лишним. — Тогда следуйте за мной, профессор, — Ротгер сверкнул улыбкой. — Я знаю, где достать лучшее шадди в этом городе. По улицам Ротгер ездил с куда меньшей скоростью, чем по трассе, отдавая должное существованию светофоров и пешеходов. Впрочем, Олаф был морально готов и к поездке в Штернштайнен, хоть за лучшим шадди, хоть полюбоваться монументом Славы парусного флота. Но Ротгер умудрился в очередной раз его удивить, остановившись на подъездной дорожке к дому, большому, сложенному из темного грубоватого камня, не оскверненного новомодными пластиковыми окнами, решетками и белыми коробками кондиционеров. Некогда первый этаж ушел в землю до половины окон, каминные трубы — интересно, центральное отопление сюда хоть в теории проводили? — явно были надстроены гораздо позже. Вокруг дома распростерся сад, только начинающий скромно зеленеть. Посреди тонких яблонь, приземистых кустов шиповника и сирени мрачно возвышался ясень. Олаф созерцал открывшийся ему вид, сложив руки на дверце внедорожника. — Впечатлен? — довольно спросил Ротгер. — Мои дорогие друзья называют этот домик лучшей гостиницей Хексберг. Олаф поискал глазами вывеску. — И как же она называется? Ротгер расхохотался. Выдавил сквозь смех: — «Закатная тварь». В честь хозяина! Олаф внимательно посмотрел на него. Прищурился: — Тебе подходит. А дому не очень. Ротгер вытер глаза. — А ты как бы назвал? — Пока не знаю. Ты обещал мне шадди. — Эту махину купил мой дед, — рассказывал Ротгер, пританцовывая по кухне. Олаф следил за ним с трепетом: его потолок в приготовлении шадди был щёлкнуть кнопкой машинки или засунуть купюру в автомат. Ротгер же превращал это в алхимическое действо с ручной мельничкой, тканевыми мешочками, пахнущими пряностями, и корпением над туркой, устроенной, Создатель, на специальной плитке с песком. Зато всей остальной кухней, по ощущениям, не пользовались вообще. — Не знаю уж, что ему не сиделось на Марикьяре, возможно, младшие родственники плешь проели, или он разумно решил, что одно фамильное гнездо на двух сыновей не поделишь, в отличие от бизнеса… В последнем, кстати, ошибся, отец с дядей развалили все в первые пять лет, но это к делу не относится. В общем, занесла деда нелёгкая в Хексберг, и увидел он эту восхитительную развалину. Это сейчас дом весь такой величественный и разит духом Круга Скал, а тогда в нем уже лет сто никто не жил, а муниципалитет десять лет решал, устраивать здесь музей военно-морского флота или ремонтировать дороже встанет. Ротгер замолк, пристально глядя на турку, потом подхватил ее одним быстрым движением. Перелил шадди в высокую кружку с оптимистичной алой надписью на боку: «Утро добрым не бывает!» Поставил перед Олафом. — Учти, молоком и сахаром портить напиток запрещено. А то знаю я вас, северных варваров! Хмыкнув, Олаф пригубил предложенное. Замер, осмысляя. — Я тебя ненавижу, Ротгер, — сказал со вздохом. Посмотрел на неподдельное изумление на лице повара. — Я после этого шадди из автомата пить не смогу. И со всей очевидностью просто не выживу в Олларии. Ротгер рассмеялся: — Таков мой хитрый-хитрый план! Упал напротив, облокотился на стол, сияющими глазами уставился на Олафа. — Ты рассказывал про дом, — напомнил Олаф. — Да что там ещё рассказывать, — Ротгер отмахнулся. — Дед угрохал на его реставрацию десять лет и какое-то неописуемое количество денег. С чего ему упёрлось, до сих пор никто не понимает, ровно как и то, что он упорно сватал этот дом моему отцу, хотя тот был старшим и рассчитывал на фамильное имение. Того имения там конечно, гектар скал и особняк на обрыве… Но завещание непреклонно, и после смерти деда мы уехали сюда. Отец скрипел зубами: дед обязывал его не продавать это сокровище, а передать мне в свое время. Так и вышло. Он закинул руки за голову, прищурился, глядя в потолок. — Тогда, наверное, все и началось… — протянул задумчиво, скорее сам себе на что-то отвечая. Олаф пил шадди. Ждал. — Очень хотел тебе его показать, — Ротгер встряхнулся и снова заулыбался. — С того самого момента, как увидел тему твоей лекции… Вру, на самом деле раньше, но по другим причинам. Ты же догадался? — В этом доме происходит вторая часть повествования, — Олаф усмехнулся. — Октавия Давенпорт жила здесь пять лет, работая над романом. Ротгер рассмеялся. — Сразу видно филолога, а не историка! До Октавии здесь жил… — Один из ее героев, — Олаф кивнул. — Я помню историю создания романа. Она специально искала именно этот дом. Смеялась на вопросы и отвечала древней присказкой: «Скалы помнят». Верила, что здесь сами стены будут подсказывать слова. — Возможно, так и было, — хмыкнул Вальдес. Вскочил: — Ещё шадди? Или что-нибудь покрепче? — У нас ещё круглый стол. Шадди. Олаф смотрел в спину Ротгера. Слушал звон турки, треск ручной мельницы, шорох песка… дыхание камней. В голове билось странное, неуместное, горькое и теплое разом… «Я снова здесь». 9. К круглому столу они бы опоздали. Посмотревший на часы Ротгер присвистнул и сказал: — Пристегивайся и держись! Хорошо, что дорога к пансиону была пустой. Плохо, что местами она шла по кромке обрыва. Олаф просто закрыл глаза. — Ты заснул? — Ротгер мягко скользнул пальцами по его щеке. — Приехали? — Олаф потер глаза. Похоже и вправду задремал. На той бешеной скорости. — Буду считать это знаком редкого доверия, — тихо рассмеялся, и похвастался как мальчишка: — У нас еще десять минут в запасе. Его улыбки хотелось коснуться, пальцами ли, губами… Но Олаф только поймал его пальцы, коротко поцеловал ладонь. Ротгер прищурился, точно закатная тварь, и ему безумно шло. — Ты подбиваешь меня на глупости, — сообщил доверительно. — На глупости у нас будет все воскресенье, — хмыкнул Олаф, отстегивает ремень. — Только воскресенье? — у Ротгера был тон капризного ребенка, и от этого хотелось смеятся. — Завтра ты нужен мне как экскурсовод. — Ну не на весь же день, — а теперь говорил вкрадчиво, низко. И казалось, сейчас еще замурлычет. Если так продолжится, на круглый стол они точно опоздают, увязнув в пререкания. Поэтому Олаф только покачал головой и вышел из машины. Впрочем, на круглом столе их участие было более чем номинальным. Олаф сел за спинами своих — формально Вернеровских, но какое дело до формальностей — студентов. Они жались неуверенно, не решаясь высказываться, только Жозефина, изредка косясь на скучающего Готлиба, подавала реплики, сначала нерешительно, зардевшись под коротким взглядом зеленых глаз. Олаф тихо подсказывал ей примеры из источников, когда она спотыкалась. Валентин по большей части занимался тем же, но в полный голос, что-то чертил на ручкой в блокноте, который выдали всем участникам. Руперт поджимал губы, слушал внимательно, остальные литературоведы кто следовал его примеру, кто скучал, устроившись на галерке. А вот воспитанники эрэа Арамоны вертелись на месте нетерпеливо, сверкали глазами. Они, конечно, специализировались на талиг, но с радостью говорили и о лексических заимствованиях из дриксен и бергмарксого, и про сформировавшиеся в первые два столетия круга диалекты Гельбе и Марагоны. Эреа Арамона взглядом останавливала слишком увлекшихся и подбадривала нерешительных, и Олаф мог только любоваться. За спиной шумно вздохнул Ротгер. — Вот почему такие специалисты — и все Оларии! — протянул недовольно. — Не преувеличивай, — тихо ответил Олаф, стараясь не отвлекать вновь подавшую голос Жозефину. — Я бы с удовольствием увел у вас Дитриха. Вместо Вернера. — Щас, — с чувством обрубил Ротгер, сверкнул глазами, — лучше вы к нам! Олаф покачал головой. Глупо было надеяться, что Ротгер перестанет… Мысль споткнулась. Олаф обвел взглядом зал. Зал, полных любящих свое дело людей, полных энтузиазмом. Это не внутренние конференции, куда записывают всех, кто хочет оттарабанить текст под презентацию и получить автомат. И не чопорные слеты докторов филологических наук. Здесь, в Хексберг, умудрились создать что-то иное. Яркое и живое. И Олаф, на самом деле, хотел быть частью этого — не только восемь дней в году. Взгляд остановился на затылках его студентов. Учеников. Олаф поджал губы, закрыл глаза. Перед ними — низкое по весне небо столицы, беленые стены корпуса, книжные полки на кафедре. Где-то за стенами пансиона, далеко внизу, море разбивалось о волнорезы порта, и шумел Хексберг. После круглого стола, затянувшегося на полчаса от обозначенного времени, Олаф снова вышел в парк. На сердце было тяжело, словно его стиснуло двумя скалами, как корабли в проливе из варитских легенд. Посмотрел на море. …казалось, оно звало его. Ротгер снова обнял его со спины — и когда успел подкрасться? — уткнулся лицом в затылок. От его дыхания по телу разливается тепло и разбегаются мурашки. — Нас, вообще-то, могут увидеть студенты, — тихо сказал Олаф, но отстраниться даже не попробовал, чуть откинул голову назад и закрыл глаза. — Прекрати, — почти беззвучно рассмеялся Ротгер, только дыхание и выдавало. — Они уже взрослые, чего они не знают? — Не в знании дело, а… — Что, преподаватели не люди? — шеи коснулись губы, — Не имеют права… — Ротгер, — твердо оборвал его Олаф, но вышло неубедительно — он все еще стоял в его объятьях. — Что? — рассмеялся Ротгер. — Все люди когда-нибудь влюбляются. Даже я не оказался исключением, а по молодости думал: не мое. Олаф накрыл ладонью его руки. Ротгер как обычно выскочил без куртки, в черном свитшоте с надписью «Моя вторая половина» на груди и полупустой бутылкой вина на спине. Олаф скользнул пальцем по запястью над манжетой. — Пойдем внутрь. Замерзнешь. Со второго этажа доносились гитарные переборы. Что-то пели на кэналлийском, с первого этажа слов было не разобрать, как не прислушивайся, но Ротгер хмыкнул — видимо, узнал мотив. — Марикьярцы расчехлили гитары, — улыбнулся. — Теперь это до утра. — Разгонят, — с сомнением ответил Олаф. — У кого рука поднимется? Завтра выходной, пусть расслабятся. Если не спалят бутылки, конечно. — Уверен, что они есть? — Если никто из двадцатилетних оболдуев не протащил контрабандой алкоголь, то мир скоро рухнет! Комната Олафа — на третьем, и они остановились на лестнице, прислушиваясь. — Ты смотри-ка, — протянул Ротгер, — ученые юные, даже сюда Излом притянули. Кто-то из кэналлийцев как раз выводил под нежный перебор второй куплет песни начала круга: — Шутить не хватает сил, свело от улыбки губы, Но страх показать нельзя, и нужно, чтоб каждый знал, Что в тот самый миг, когда в атаку играют трубы, Над смертью и над судьбой смеётся их адмирал… — Что еще петь в Хексберг, — рассмеялся Ротгер, но глаза, глаза были печальными. — Я бы подпел, но это будет ужасно. — Мне кажется, ты на себя наговариваешь. — О, я как-нибудь спою тебе классическую кэналлийскую серенаду и посмотрю, на какой строчке ты сбросишь на меня горшок с геранью. — У меня нет герани. Даже кактуса нет. — О, ради такого случая я тебе подарю! За дверью уже звучал бодрый голос, напевающий про корабли с Марикьяры. Ротгер уткнулся в плечо Олафа, запустил руку в волосы. Почему-то возражать не хотелось. Когда допел юг, ответил север, строго и торжественно заведя романс торкского офицера, сочиненный, кажется, еще до прошлого излома — определить ни автора, ни время создания точно не смогли. Песни сменялись, не торопясь заканчиваться, кэналлийский перетекал в дриксен, потом в талиг, кто-то завел гаунагскую народную, под которую взялись плясать, судя по ритму шагов, бергмаркцы. Сегодня было объявлено перемирие. Олаф потянул Ротгера наверх. Ночь только подходила к полуночи.