дешевый супер-клей

— я бы спел тебе, да не умею петь! в глазах скачут миллионы ярких искр: тут и влюбленность, и шалость, и даже небольшое желание свалиться вместе в траву и остаться так лежать на пару десятков лет в объятиях друг друга. — станцевал бы тебе, да не умею танцевать! и порывы ветра щекочут нос под звонкое чириканье только проснувшихся птиц. — дал бы кофту свою, да сам легко вот одет! а где-то вдали краснеет рассветное солнце, озаряя собой зеленое поле с примятой травой. — написал бы стихи, да никогда не писал! примятой двумя парами босых ног. — сереж, хватит! — олег звонко смеется, пока ребята вертятся, держась за руки, возле машины, в котрой открыты все двери, окна и даже багажник, а звук в колонках выкручен на полную, из-за чего песня буквально гремит по полю и длинной пустой трассе. такие юные и беззаботные они скачут рядом с первой развалюшкой, на которую они вместе откладывали деньги несколько лет, и по полной используют любезно сворованную у кого-то олегом магнитолу. и сейчас не существует ничего, кроме хрипящей из дряхлой девятки песни, которую сережа так любит петь олегу, лажая мимо нот, но упорно отказываясь принимать, что ему на ухо наступил медведь. рыжие прядки взлетают с каждым прыжком и попадают в рот, из-за чего мальчишка плюется и смеется так заливисто, что не отличишь от птичьей трели, пока олег просто крутится на месте, крепко сжимая тонкие вечно холодные пальцы в своих руках, чтобы, не дай бог, не отпустить разумовского с отвратительным вестибулярным аппаратом в свободный полет. и вся эта красно-зеленая картинка смешивается в одно, а перед глазами только смеющееся лицо с безумно лохматыми волосами. и в то же время утренняя роса противно мочит ноги, из-за чего к ним прилипает сухая трава и семена одуванчиков. кеды стоят на пыльной обочине, просыхая после вчерашнего ливня, затопившего поселок, в котором мальчики решили остановиться на пару часов, чтобы набрать еды и размять затекшие спины. отходить от сережи в магазине, наверное, было не самым лучшим решением в мире, потому что теперь все, что у них есть из еды, — это дошираки, которые нечем заваривать, и пачки сырных чипсов, которые не нравятся олегу, но он никогда не сможет в этом признаться, ведь серый продаст за них душу и даже их новую старую машину. а еще, к разговору о еде, в бардачке завалялась пара пачек дешевых сигарет, которыми грешит волков, прокуривая свой еще немного ребяческий голос, но которые терпеть не может сережа. и хоть он и говорит, что ненавидит историю (точные науки куда интереснее), петра первого и сигареты "петр первый", он все равно вдыхает в себя дым, когда импульсивно целует обескураженного олега, резко выдыхающего табачную дрянь мальчишке в рот. и то, как хитро улыбается второй после мелкой шалости, нужно видеть своими глазами. и сейчас, стоя босыми ногами в росе посреди безымянного поля где-то по дороге в никуда, он думает о том, как приятно ни о чем не думать и просто скакать, как будто вам по пять лет и никого на этой планете больше не существует. купаясь в рассветных лучах, буквально подсвечивающих его огненную голову, сережа хватает слегка обгоревшее лицо волкова двумя руками с растопыренными пальцами так резко, что слышен шлепок по щекам, и нежно клюет в губы, расплываясь в улыбке, оголяющей по-милому кривой клык, который так нравится олегу. — у тебя очаровательная улыбка, — шепчет олег тоном, не терпящим возражений, прямо в губы партнера, из-за чего у обоих бабочки в животе начинают шабаш. разумовский ничего не отвечает, только ворует последние слова парня напротив, снова падая на его обветренные губы своими, и звонко чмокает, не позволяя этому перетечь во что-то большее. потому что не сейчас. быть может минут через десять, когда он достаточно наиграется.

я бы спел тебе, да не умею петь.

станцевал бы тебе, да не умею танцевать.

дал бы кофту свою, да сам легко вот одет.

написал бы стихи, да никогда не писал.