Не надо меня злить

***

      Я вышел из дома, когда на город опускался утренний туман. Сырость и прохладный воздух заставлял меня зябко передергивать плечами. Я шел, пока не представляя куда, главное, чтоб подальше. Подальше от этого дома. Чтобы не возникло попытки вдруг передумать и вернуться, сделать вид, что все в порядке. В моих руках вдруг возникла сигарета, которую я бережно поджег, и затянулся. На улице было пусто. В такое раннее время, да в этом районе мало кого можно встретить.        Я шел, раздумывая над мотивами, побудившими меня пойти на такой рискованный шаг, который смог бы либо все исправить, либо пустить все в тартарары. Мишка меня любил — это я знал точно. То, что он так относился, ко мне, к остальным — есть влияние улицы и испорченный ею же характер. Нельзя его винить за это. Но еще задолго до этого случая, мы с ним уговорились об одном — прислушиваться друг к другу. Я сносил неповиновения правилам. Признаться, я и сам их порою нарушал, но такие уж мы. Я мог позволить ему измену правилам… но никак ни себе. Когда его действия стали выходить за рамки обговорено-дозволенного, я стал действовать. Я говорил прямо — Горшок не любил лицемерия, недосказанности его бесили, ровно как и меня. Поэтому я высказывал все прямо. Но, кажется, будто он не слышал меня. И однажды, он слишком перешел эту черту.        Я выкурил сигарету. Ее едкий дым смешался с утренним стелющимся туманом и растворился в нем.       Я ушел от Михи, когда солнце только только поднималось, первые лучи едва касались земли, а в воздухе стояла прохлада ночи. Я ушел рано, потому что так надо было нам обоим. После ночи, Горшок сразу забылся сном, а я сидел и просто рассматривал его спокойное, сосредоточенное лицо, губы, которые слегка потрескались от сухости воздуха и недостатка сна, волосы, что успели отрасти за время последнего тура, и тело. Такое свободное, мирно лежащее… принадлежащее частично мне… Рука потянулась погладить изгиб у плеча, но по итогу успели скользнуть лишь пальцы, и я одернул ее. Потом наклонился, коротко поцеловав это сопящее чудо в уголок губ, быстро оделся и ушел. Шел быстро, чтобы не передумать, об этом я уже говорил. С каждым следующим шагом становилось труднее идти. Миша держал меня, словно наркотик. Он давал мне необходимую дозу для существования, но он же и забирал мою энергию. Через какое-то время пути, когда дом оказался в паре километров, я почувствовал облегчение. Едва я выдохнул, меня кто-то задел плечом. Я поднял взгляд на незнакомца. Молодой мужчина, в очках и помятой футболке, с растрепанными волосами. Про себя я только усмехнулся. А между тем, пока я оценивал своего, непонятно каким образом, встречного, человека, мне задали вопрос, который я благополучно пропустил мимо ушей. — Что? Кажется, задать такого рода вопрос было героическим подвигом для паренька, потому как он нервно поправил очки пальцем, которые съехали на переносицу. — Который час? — повторил он свой вопрос, беспокойным движением поправив ворот своей футболки и бегая взглядом где-то позади меня. — А? Пол шестого… утра, — поспешил уточнить я, поскольку не был уверен, что стоящий передо мной человек не задаст вопрос: «утра или вечера». — Спасибо, — чуть заикаясь проговорил тот, и быстрым движением удалился восвояси. Так быстро, что его мелькающую спину я видел от силы минуты две.        Я развернулся и продолжил свой путь. Внезапная встреча заставила меня потерять нить моих размышлений, но, пиная носком кроссовка камень на булыжной мостовой, я невольно придался воспоминаниям, и вновь стал мусолить сложившуюся ситуацию в, пока еще, трезвом уме. Уселся на скамейку, закинув голову назад и закрыв глаза. Плохая была идея, я снова увидел в этой мгле две темных искорки, принадлежащих Горшеневу. Прочь!        Я поднялся и решительным шагом направился к ближайшему ларьку. Взял пива. Одно. Нет. Два. Вернулся снова на ту же скамью, открыл первую банку и, смакуя, сделал первый глоток. «Миш, я делаю это для нашего же блага» — вертелось в моей голове, — «твой пофигизм не оставляет мне выбора…»        В какой-то момент я вдруг понял, что невольно начинаю оправдываться перед Михой, за то, что по сути не совершал. Я мотнул головой и сделал вновь, теперь уже, большой глоток. Некрепкий алкоголь начал впитываться в кровь, пока что никак не воздействуя на мой организм. Я расслабился, позволив телу наконец отдохнуть. Постепенно, учитывая факт того, что я больше суток не спал, а баночка опустела и ей на смену пришла вторая, я опьянел. Теперь, вдобавок ко всему, о чем я думал, прибавились еще и пошлые мысли. Это было логично, поскольку мое тело попросту привыкло к тому, что когда много пьешь, значит можно много себе позволять. Опять я думаю о Мишке. Как он там?        Время тянулось медленно, а может быть мне так казалось? Но как бы то ни было, вторая банка тоже опустела, а на моих глазах вдруг навернулись слезы. Непонятно с чего. Возможно с того, что я как последняя тварь, оставил своего самого дорогого человека, и ничего не объяснил, а может быть от того, что тварью оказался мой дорогой человек. Я метался между этими противоположными понятиями, и не мог выбрать правильного. Если оно существовало вообще.        Слезы текли ручьем, по щекам, капая на джинсы и футболку. Я плакал просто от бессилия, как будто остался один в целом мире. Как будто навсегда. Я понял, что той дозы алкоголя мне мало, и я сделал то, что бы сделал на моем месте любой другой — отправился за новой партией алкоголя. Снова подойдя к тому же ларьку, я уже не стал брать пиво, а перешел на более крепкое — виски. Самые дешевые, возможно паленые, виски. А мне и не надо было больше. Я моментально открыл бутылку, и отпил из горла. Желтоватая жидкость обожгла горло, заставив меня зайтись кашлем. Но вместо того, чтоб прекратить, я наоборот отхлебнул еще. Я почувствовал, как пьянею сильнее. И я пошел прямо. До тех самых пор, пока «прямо» не превратилось в «кривую». Слезы, которые в начале все еще лились и я утирал их рукой, высохли, и им на смену пришла злость. Но я даже не мог понять на кого злился. На себя или на Горшка. В моей голове снова начали переплетаться понятия, кто из нас большая тварь, и по итогу я сдался, оставляя это на счет времени.       Люди на дорогах начинали появляться все чаще, а это означало, что подходит время часа пик. Я выпил половину бутылки, мой мозг полностью отключился, как я и рассчитывал. Я поднял стеклянные глаза на небо, затем сфокусировался на местности. За эти несколько часов я ушел прилично далеко, и теперь мне нужно было понять, где я нахожусь. А сделать это, когда ты пребываешь в алкогольном опьянении, весьма проблематично. Однако, я все-таки заставил мозг заработать, и он прочертил мне путь, по которому я и двинулся.       Народу становилось все больше. Я старался ни на кого не смотреть, шел, иногда прикладываясь к бутылке, и через час увидел знакомые стены дома. Я остановился около третьей парадной, все еще думая, стоит ли игра свеч. Рука, занесенная над домофоном, пока так и оставалась в воздухе. Меня терзали сомнения и страх. Страх чего? Того, что не смогу быть понятым. Вернее сказать, в данной ситуации, понятым то я буду, да и принятым тоже, но с каким достоинством. Алкоголь все решил за меня. Мой мозг внезапно отключился вновь, и я набрал пару цифр на домофоне, оперевшись затем рукой на стену рядом. Через несколько гудков ответили: — Кто? — Князь, — не медля ответил я, — открывай.       На другом конце провода помолчали, и через секунд десять, когда я уже начал терять терпение, наконец прозвучал ответ и дверь открылась. Я вошел в парадную, по лестнице поднялся на третий этаж, встал напротив двери, услышав щелчок. — Андрей? — дверь полностью открылась, и я бесцеремонно шагнул внутрь квартиры. — Удивлен? — я оглядел с ног до головы придирчивым взглядом хозяина квартиры, — что-то ты похудел, Саш. Леонтьев поправил очки небрежным движением. — Какими судьбами? — спросил он, сложив руки на груди. Я покачал головой. — Такие вопросы странные задаешь Сашенька, — я приблизился к нему, затуманенным взглядом заметив, как тот сглотнул. — Ты же сам меня звал к себе, помнишь? — я скинул кроссовки, всучил недопитую мной бутылку и удалился в ванную, оставив приятеля наедине с собой. — Ты ушел к Михе жить, резонно, что я задаю такие вопросы, — через закрытую дверь услышал я его голос.        Почему то именно в этот момент во мне вновь поднялась волна злости. Я вышел, буквально подлетев к Ренегату, толкнув того к стене и, нагнув его голову к себе поближе, так как он был выше меня, прошипел: — Тебя не должно это волновать! — процедил я, ухватив его за ворот футболки, — что Сашенька, скажи мне, ты все еще жаждешь тех приключений?

Два года назад

Я увидел, как Леонтьев подходит ко мне. Мне не хотелось с ним ничего обсуждать, но из вежливости я повернулся к нему. — Андрей. — Я тебя слушаю, — я сделал вид, что занят установкой микрофона. — Ты меня избегаешь? — Избегаю? — спросил я наиграно-удивленно, — с чего такие выводы? — С того, что ты вообще со мной никак не контактируешь, — Леонтьев оперся о барабанную установку рукой, — возишься со своим Горшком, как мамочка, а я, между прочим ни разу не слышал от него ни слова благодарности. — Тебе не кажется, что ты лезешь не в свое дело? — я повернулся к нему. — Нет не кажется! — он повысил голос, — я мог бы дать тебе больше, чем он! — Я так не думаю. — Жилье. Я слышал ты все еще ютишься у родителей, а у Михи каморка, я мог бы дать тебе жилье. Переезжай ко мне. — Не думаю, что это хорошая идея. — Почему же. — Потому что платить и зависеть от кого-то я не хочу. — С платой сочтемся, — он встал подошел ко мне и внезапным резким движением коснулся неосторожно моих губ. Секунда и я оттолкнул его. — Ты спятил?! — я угрожающе сжал кулаки, — еще раз… хоть раз… такое повторится… — я говорил медленно и тихо, — я тебе вмажу. — Я подумал, это поможет тебе быстрей определиться… Андрей, да как ты не понимаешь моих чувств? — Помогло. Не бывать этому переезду. — Я направился к двери. — Никогда! — вышел захлопнув ее за собой.

***

— О каких приключениях ты говоришь, — проговорил Леонтьев, выводя меня из раздумий, — ты мне отказал. — А если я сейчас скажу, что готов принять твое предложение по переезду? — я все еще прижимал его к стенке за ворот футболки и слегка горло. — А в чем подвох, Андрюшенька? Меня почему-то чуть не вывернуло от такого обращения, и вызвало еще большее раздражение. — Я тебе… не Андрюшенька, не Андро и не Андрюха… Ты меня зовешь только полным именем… а в чем подвох… — я усмехнулся своим мыслям, и взглянул прямо в глаза собеседнику. Почему-то он постоянно старался опустить взгляд. Думаю, я просто был очень убедителен. — Составим простенький договор. — Ты приходишь в мой дом, и я должен еще с тобой дого… — я наглым образом прервал речь Ренегата, процедив сквозь зубы: — Заткнись!        Именно в этот момент, когда я пребывал в состоянии так называемого аффекта, телефон в кармане куртки зазвонил. Не прерывая зрительного контакта с Сашей, одной рукой все также держа его, второй я начал расстегивать куртку, в которой так некстати заело собачку. — Блять! — по итогу я все-таки с ней справился и залез во внутренний карман, выуживая орущий мобильник. К этому моменту я уже был взбешен, и поэтому, даже не читая кто, ответил: — Че надо? — не услышав ответа, я задал вопрос вновь, — ну?       На другом конце был голос Мишки. Взволнованный, тихий… Мои руки начали дрожать, но я не мог сейчас показывать слабость. Моя злость не остыла, и поэтому, чтобы не наговорить чего лишнего и поскорее закончить разговор, я буркнул: — Все заебись! Пока! — и вырубил телефон. — Кто это был? — вновь голос Леонтьева донесся до моего слуха. — Не твоего ума дело. Так вот… ты помнится что-то говорил о чувствах ко мне… предлагаю договор… — Обоснуй… — Я какое-то время поживу у тебя… не знаю, что из этого выйдет, но одно условие: я говорю — ты делаешь.