Не надо меня злить

      На город опускался утренний туман. Влажность воздуха повысилась настолько, что на лицо и одежду спешащих куда-либо людей, опускались мелкие капельки. На них уже привычно никто не обращал внимания, однако любое сырое утро не приносило никому из живущих в городе удовлетворения. Город погрязнул в бесконечной сырости и серости, сфотографировав которую, можно было бы подумать, что эта фотография давнишняя. Черно-белая. Времен войны. Однако на фоне выделялись новые иномарки, да витрины магазинов, в которых продавались вещи, совсем не военного времени. Вот так вот розоватым светом горела вывеска секс-шопа. На окнах плотные черные шторы, чтобы любопытные мелкие мальчишки не видели того, чего им еще не позволялось и было нежелательным. На другой стороне желтоватым светом горели буквы булочной. Аромат свежего хлеба и булочек зачастую привлекал людей, однако сейчас, в это хмурое утро, туда спешили разве что за чашечкой кофе. Вот такие вот контрасты.       Миша брел по пустынной улице. Он так и не вернулся домой после того вечера, когда в его глазах разрушились все отношения с любимым человеком. Горшку всегда казалось, что любая ссора с Князем рано или поздно закончится, что достаточно создать подобие извинения, принести цветов, просто поцеловать, и Андрей растает, как снежинка на ярком теплом солнышке. Обычно, это всегда прокатывало, но сейчас ему ясно дали понять: «Теперь не прокатит». Теперь нужно что-то большее, чем извинения. А может нужно бороться за свою любовь, Миша? Он итак боролся… раньше. До этого. А сейчас ему нужно бороться вновь, и как можно скорее, потому что, если он не станет бороться, то, пожалуй, он может лишится своего любимого человека. Вот только, что предпринять, если этот любимый человек не хочет, чтобы за него боролись?

***

      Я еще спал, когда почувствовал какие-то непривычные для себя ощущения. Приятно. Внизу живота приятно тянуло, а тело было словно в истоме. Я потянулся и мурлыкнул. С утра голова еще не очень работала, а потому я не сразу осознал, что происходит. Это произошло в тот момент, когда я услышал характерное хлюпанье под одеялом, а тело пробило, словно судорогой. Я резко поднял одеяло. — Ты что здесь делаешь?! — выругался я. Бросил взгляд в окно, за которым еще едва начало рассветать. — Делаю тебе приятно, ты не видишь разве? — Леонтьев с причмокиванием облизнул головку, поглядывая на меня, — я проснулся, а у тебя такой стояк… я не мог оставить это без внимания… — Как ты посмел вообще прикоснуться ко мне?! — я брезгливо отпихнул его ногой. — Одежда моя где?! — Здесь… Андрюшенька… ну чего ты так нервничаешь? — Саша подлез ко мне, начал целовать по груди. — Мы же… любовники… — Я кажется тебе говорил… — Я встал, пихнув Ренегата плечом, — я говорю — ты делаешь. Я разве что-то говорил про близость?! — Я стал одеваться резкими движениями. Джинсы, футболка, нетерпеливо застегиваю ремень, поправляю. — А ты скажи… — Саша улегся на бок, подпер голову рукой и стал наблюдать за мной, — прикажи мне что-нибудь… ты ведь знаешь, я выполню любую твою просьбу или приказ. — Разумеется, но ты не думал, что мне попросту все-равно? — Я обернулся к нему. Рене как-то стушевался. — Все равно? Ты ведь говорил… что любишь меня… или ты попросту пользуешься мной? — на его глазах не было очков, а потому я заметил проскочившее во взгляде… разочарование? — Нет… Ммм… скажем так… у меня есть что-то теплое к тебе, я еще сам до конца не понял. — Я отвернулся и снова посмотрел в окно, подошел к нему и оперся о подоконник. — А Миша? — прозвучало тише, чем обычно. — А что Миша? — я нетерпеливо постукивал по подоконнику, чувствуя, что скучаю. Кто бы что не говорил, а я по нему скучал, очень сильно. Хотелось отбросить все наши обиды и ссоры и просто вернуться, сказать: «Лучше тебя нет никого в мире»… Но я должен был преподать урок, хотя сам сомневался до последнего в своем решении. А что если Мишке понравится быть вот так… одному? Что, если после такой моей выходки, он не захочет иметь со мной никаких дел? Что если… любовь наша закончится…? — У тебя к нему чувства, или уже ничего? — Не знаю. Понимаешь Саш, все сложно… Он очень… тяжелый человек, в общении и просто… — Я сел на краешек кровати и почесал голову, взъерошил волосы. — Он душит собой. — Ну… это ведь Миша, тебе ли не знать. — Саша рискнул подсесть ко мне и обнять сзади за шею, — я буду с тобой, несмотря ни на что… — произнес он, вжавшись лицом мне в затылок. — Не нужно меня утешать, все в порядке. — Я скинул его руки с себя, — это было мое решение, я так сам хочу. — Поднялся, нащупал сигареты, — я сегодня уйду погулять на пол дня. Твоя задача приготовить что-нибудь на обед.

***

      Через пару дней я собирался на репетицию. Саша наблюдал за мной, слегка наклонив голову, а руки были сложены на груди. Стекла очков чуть поблескивали, так как в них отражались лучи солнца, что пробивались через зашторенные не полностью окна. Я застегнул кожанку, и, поправив волосы, глянул на Леонтьева. — Ну и что ты на меня смотришь? — я смотрел на Сашу через зеркало. — Нашел что-то интересное? — Ага… ты не замечал, насколько прекрасен? — Ренегат подошел ко мне, а я чуть напрягся. Он был почти на голову выше меня, и мне совсем не нравилось, как он нависал надо мной. — Так чего тебе нужно? — спокойно проговорил я и резко повернулся к нему, смерив взглядом. — У меня репетиция, и я ухожу. — Хорошо, я буду ждать тебя дома. — С улыбкой проговорил Леонтьев. Мне это не понравилось. Уж слишком приторно сладко он тянул слова. — Окей. — Я высвободился и отошел в сторону. Саша остался стоять. Внезапно его взгляд стал выражать какую-то грусть и даже смятение. Я заметил это.       В моей душе, несмотря на то, что я решился на такой тяжелый для меня поступок, осталось место для сочувствия, даже к такому человеку, как Леонтьев. На самом деле, я временами стал задумываться обо всем, что меня окружало. Люди и события. Я изначально мог смотреть на вещи под другим углом, а потом резко поменять всю концепцию. Вот даже сейчас… Я попрощался с Сашей… вернее просто поставил его перед фактом, что ухожу, и вышел на улицу. До репетиции был еще час, дорога до точки заняла бы у меня минут сорок, а потому я мог идти совершенно не торопясь и размышлять над всем этим. Вот Ренегат… Я ведь попросту использовал его и продолжаю использовать. Мне следовало бы понять самому для себя, что все-таки значит для меня Мишка и что значит Саша. Это два абсолютно разных человека, причем одного я люблю до потери пульса, а другой просто под руку подвернулся. Сам себе я говорю, что так нельзя брать и манипулировать чувствами других людей, нельзя быть таким эгоистом и заставлять всех вокруг страдать, а ведь именно это я и делаю! Я сначала ухожу от Миши, говоря ему совсем не то, что он жаждет услышать, но ведь сам виноват. Затем прихожу к другому и, по сути, угрозами заставляю принять меня, а потом вижу, что все эти угрозы и не нужны были бы вообще! Ведь тот человек, коим являлся Леонтьев, принял меня бы, несмотря на обиды, несмотря на то, что я ему предпочел Горшка, принял бы несмотря на мой сучий характер. Просто принял бы, потому что он сам этого хочет. Я не раз замечал взгляды в мою сторону. Если раньше меня это раздражало, ведь глаза у него не выражали практически ничего, кроме пустого желания моего тела, то сейчас я явно вижу, что за этим желанием кроется и кое-что еще. То, что я всячески отталкиваю от себя, то, что на какой-то промежуток времени пропало из глаз моего любимого Мишеньки — нежность. Мне стало не по себе от этого. А что если… я ошибся? Что если… я на самом деле и не нужен Горшеневу…?       За этими мыслями я уже успел практически подойти к точке раньше времени. Появилась острая необходимость набрать Саше, что я собственно и сделал. На удивление он взял трубку быстро. — Андрюш? — Привет… — я кашлянул, — Шур, вот скажи, — я сделал паузу, — а ты меня правда любишь? Вот прямо всем сердцем? В ответ в трубке несколько секунд было молчание, а потом более тихий голос ответил: — Да. Люблю. Ты разве не знаешь? — Как ты можешь это доказать? — я снова закурил на нервной почве. — Расскажи мне, каким образом ты это понял. — Андрей… понимаешь…       Дальше он мне рассказал историю. Рассказал все, без запинки, но медленно, явно подбирал слова. Я не хочу ничего скрывать, поэтому обязан рассказать все, как есть… Дальше все со слов Саши: «Понимаешь Андрюш… Ты всегда был для меня недосягаем, меня впечатлял весь ты, какой ты, чем живешь, что умеешь. Все твое существо заставляло меня трепетать, именно тогда, в первый раз, когда я увидел тебя на репетиционной точке, еще в девяносто седьмом. Я не стану врать, что меня привлекло сначала твое тело. Когда ты переодевался, я тайно подглядывал за тобой, рассматривал каждую крупицу мышц на твоей груди и спине, смотрел, как ты надеваешь футболку, как застегиваешь жилетку и приглаживаешь волосы. Мне нравилось в тебе абсолютно все, даже тот факт, что ты в какой то период своего времени был донельзя самовлюбленным. Да, твои глаза, такие голубые и глубокие, заволакивали меня в бездну моря, я буквально утопал в них, когда ты нет-нет, а посмотришь в мою сторону. Мне представлялось, как я подхожу к тебе сзади, целую плечи, провожу тонкими пальцами по твоей шее. Ты вздрагиваешь и оборачиваешься. Наши глаза встречаются. В моих очках отражается твой взгляд. Между нами искра. Да, я представлял такое много раз. В какой то момент сам испугался этого и решил, что не должно так быть, понимаешь? Но я вспомнил твой голос, и все остальное отошло на второй план. Твой голос заглушил для меня все вокруг. Да, многие считают, что у Миши он лучше, но в дикий восторг и трепет я пришел именно благодаря твоему голосу и твоим песням. Я стал понимать, что моя привязанность основана не только на обожании твоего тела и голоса, но и на чем-то, куда более глубоком, чем просто желании. Я понял, что мне не хватает именно тебя в своей жизни, такого, какой ты есть. Я стал приглядываться к тебе, и понял однозначно: ты для меня. Вот просто мой, понимаешь? Я готов был отдать что угодно, лишь бы проводить времени с тобой как можно больше. И ты знаешь, что я сделал. Я перешел в вашу группу, и в этот момент был самым счастливым человеком. Все омрачалось только тем, что ты уже встречался с Мишей, но я не терял надежды и подкатывал к тебе, пока однажды ты не послал меня пьяным в грубой форме. Тогда я взбесился и постарался рассорить вас, делал все, чтобы Миша стал тебя ненавидеть. Я жалею об этих моментах, правда жалею. Если сейчас так подумать, то я бы не стал делать всего того, что сделал в своем состоянии. Я грезил тобой. Уже после того, как стало ясно, что нам не бывать вместе, я продолжал грезить тобой, я видел сны с тобой и один запомнился мне уж очень ясно: будто бы мы с тобой в темной спальне. Я не вижу тебя, только твое дыхание и голос заставляют понять, что передо мной именно ты. Мы голые, я чувствую каждой частичкой своего тела твое, чувствую, как по коже пробегают мурашки кайфа, когда ты касаешься своими теплыми пальцами меня. Ты скользил подушечками по моим ключицам и шее, шептал что-то наподобие: «Сашенька», а я заживо сгорал. Мы целовались, трепетно и нежно, утопали в омуте удовольствия и безнаказанности, делали все, что нам хотелось. Невинные поцелуи перешли к более требовательным, и вот я стал понимать, что ты внутри, просто знаешь, возникло ощущение заполненности, и по телу разлилась истома. Я простонал от этих ощущений. Ты был сзади и брал меня, брал меня нежно, а следом жестко, целовал меня, твой голос звучал все грубее и грубее… не знаю почему, но в момент твоего финала ты ругался на немецком, и я почему то все понимал, я понимал, что ты мне говорил: «Der Fluch», «Hure», «Lauter schreien». Это продолжалось всю ночь. Я заметил это потому, что темная комнатка стала освещаться. А еще я очень четко помню твой парфюм. Тогда он буквально свел меня с ума. До сих пор помню этот запах, и, признаюсь тебе, я искал его. Искал этот запах и хотел подарить тебе, чтобы ты пах так, как в моем сне, потому что именно этот запах тебе подходил как никогда хорошо. Я просто влюбился бесповоротно…       После этого разговора я застрял на добрые пятнадцать минут, обдумывая все сказанное. И, разобравшись окончательно, понял, что не испытываю ответного влечения к тому человеку, что совсем недавно изливал мне душу, по сути признавался мне в любви. Я смог понять, что все, что меня с ним связывает — это несколько раз, когда мы случайно оказались в одной постели. Если даже у него были ко мне чувства, то у меня нет.       За этими думами я зашел в помещение репетиционной. Там уже были все. Миша в том числе, хотя обычно он всегда опаздывал, но не сейчас. Я, скорее по инерции, поздоровался со всеми, сухо и без эмоций, стащил с себя куртку. Взгляд упал на крутящегося рядом Мишу. Он никак не проявил себя, я не увидел того, что он хотя бы соскучился по мне… А может я просто не смотрел? Так или иначе я заметил Мишку, поскольку он крутился совсем рядом. И я завис. Завис на его руках. Мне захотелось подойти и обнять Горшка. Так сильно стиснуть в руках, прошептать на ушко, как сильно я люблю его, получить в ответ напряженный выдох и почувствовать щекотку в носу, так как его волосы залезут мне в ноздри. Вдохнуть родной запах и извинится. Я был таким дураком, когда заставил тебя нервничать… когда сказал, что бросаю… Я ведь этого не хотел.       Снова осматриваю бледные руки, вижу на них явно выраженные вены, что проходят вдоль всего запястья, руки в целом, на сгибе локтя их видно отчетливее. Как и рубцы от бесконечных уколов. Их никуда не денешь. Царапанные плечи. Господи, как же он красив. Я просто теряю дар речи. Я замечаю синяки на предплечье Миши, раздумываю, почему и от чего они могли там появится… И не нахожу однозначного ответа. Снова возвращаю взгляд на руки, и понимаю, что на запястьях следы, как будто кто-то хватал его пальцами за них. Сжимал, а Горшок вырывался из хватки. Кто же держал его? Ответ нашелся сам собой. — Ну ты, Андрей, конечно… дал… Он из-за тебя хотел с моста сигануть… — прозвучал голос рядом с ухом. — Что? — я резко обернулся и встретился взглядом с Балуновым. Тот взъерошил волосы ладонью. — То. Я его держал за руки, пока он висел на краю моста. Еле вытащил. Ты соображаешь вообще, что сделал? — он толкает меня плечом и отходит, а я выдыхаю. Ужасно…