языками человеческими

Так сладко, так странно сбывались надежды, пред счастьем желанным я стал безмятежным,

и взрезала руки кружева нежность.

И время застыло, и память глумилась гостьей незваной. Швыряло со смехом жестокое эхо крик мой гортанный: Анна...

Никогда ещё не был его мир столь мал. Даже тогда, когда заключён был в крохотную каморку, захороненную в глубине темной, промозглой утробы Петропавловской крепости. С этим он свыкся — привык мерить свой мир двумя с половиною шагами, и оказавшись по освобождении в открытом, ничем не ограниченном пространстве города, поначалу ощущал настороженность и внутреннюю тревогу. Не без некоего облегчения потому ступил он в меблированную комнатку, что была едва ли намного больше размерами бывшей камеры. Это всё было ему хорошо знакомо. Знакома была и боль. Знакомы мысли. Она была так близко — рукой подать, и вместе с тем, казалось, ещё дальше, чем прежде. Лицо ее застыло маской безразличия, и воспоминания, поддерживавшие в нем жизненные силы, всколыхнулись, словно гладь озера, встревоженная внезапным порывом ветра, пошли рябью и едва не рассыпались сотней кричащих, бьющихся в агонии уродливых осколков кривого зеркала. Только и оставалось ему тогда, что мерить шагами узкую кишку комнаты. Раз, два, три. Стол. Поворот. Раз, два, три. Дверь. Поворот. Теперь же мир его ужался до размеров лихорадочно работающего мозга да комочка сердца, втиснутого неимоверным усилием в тесную клеть выдержки и решимости, дабы оно не разорвало ему грудь. Наяву не может он себе позволить грезить о том, как бы он успел вовремя, как бы залил ненавистный, ужасный рисунок на стене гнилой киноварью крутинской крови, как подхватил бы Анну, приговаривая, обещая, дескать, всё, теперь точно всё, всё закончилось. А уж во сне-то... Если он не барахтается беспомощно в бескрайней черной пустоте, то колотит в глухие, жестокие стены своего безжалостного разума, с которых на него смотрят молящие, разъярённые, безумные, безжизненные ее глаза: где же ты помоги спаси как ты мог ненавижу люблю почему ты не пришел это ты виноват ты виноват ты виноват ты ты ты никогда меня больше не увидишь никогда никогда никогда Он садится на кровати рывком, весь в липком холодном поту, скрежеща зубами, и включает снова свет, и снова к письменному столу в очередном гостиничном номере, и придвигает к себе очередной лист бумаги, который заполняет догадками, теориями, планами. Но порой... Порой всё иначе. Порой она гладит его усталые серебрящиеся виски, ведет пальчиком по глубоким траншеям, прочертившим кожу вокруг его рта, улыбается тихой, терпеливой улыбкой и говорит мягко: отдохнуть бы тебе, Яков, и шепчет что-то ещё, что-то важное, чего он, проснувшись, не может вспомнить, как ни силится. Быть может, тогда это и есть она сама, а не его воображение, потому что он-то никогда не был к себе так снисходителен и великодушен. Потому что даже досадная, крайне отвлекающая ломота в мышцах шеи и спины, даже головная боль, от которой слезятся глаза, не способны задавить робкий, нежный росточек надежды, упрямо поднимающийся в его сердце, легко пробирающийся меж прутьев решетки. Потому что всякий раз, когда она приходит к нему вот так, ему потом несколько дней подряд сопутствует невероятная удача, и новые ниточки и свидетельства сами собой ложатся в руки, и нужные люди сами попадаются навстречу, возвращая его на правильный путь. Анна. Я иду. Не вслух, вслух он этого не произносит — незачем, она и без того слышит. Она знает. Знает. Никогда ещё не был его мир столь мал. Никогда ещё не был его мир столь огромен. Никогда ещё не была столь значительной разница между поражением и победой.