языками человеческими

— Я всегда знал, что мы будем вместе, — бормочет он счастливо, и руки его не желают разжиматься, ласкают гладкий шелк ее плеча, тесно, жадно прижимают к боку, и тело его будто еще плавится, еще купается в так и не забытом, головокружительном ощущении: как он тонул в ней, сладко задыхаясь, как губы ее выжигали на его шее дрожащие, путанные полувздохи полуслов нежности, наслаждения, принадлежности, как длинные пряди роскошных ее волос переплетались с его пальцами, пытаясь связать их вместе, будто они не были уже и без того связаны на веки вечные… Шаловливые пальчики вздрагивают на его груди, волосы щекочут ему щеку, и он улыбается и почти перестает дышать, предвкушая горячий шепот где-то под подбородком. Но слова всё не звучат. Ничто не нарушает неестественно неподвижный воздух комнаты. Нахмурившись, он поворачивает голову. Ее пальцы всё так же чертят замысловатые линии на его груди, но покойные голубые глаза лишены всякого выражения, пусты. Лед сковывает его сердце. — Я всегда знал, что мы будем вместе, — бормочет он счастливо, сжимая ее плечо. Скажи. Я знаю. Я знаю, но не знаю. Не знаю. Никогда еще мне так не хотелось услышать эти слова. И никогда еще меня так мало не волновало, услышу ли я их когда-нибудь. Я знаю. Но ты скажи. Один только раз. Всего один. Я хочу знать. Я хочу знать, каково это: будет ли это нечто самое обыкновенное, самое простое, самое естественное на свете, или, быть может, как если бы мертвый лунный кратер обратился бы вдруг в вулкан и разорвался бы, извергся бы лавой у меня внутри? Ты моя. Я твой. Я знаю. Но ты скажи. Скажи мне. Напиши эти слова на бумаге, на стене — на мне, если хочешь, напиши пальцами, языком или помадой. Только скажи. Но слова всё не звучат. Ее пальцы застыли. Нахмурившись, он поворачивает голову. Ее покойные голубые глаза серьезны, взгляд их пытлив. Но мы не вместе, произносит ее голос в его голове, печальный и хрупкий. Лед сковывает его сердце. — Я всегда знал, что мы будем вместе, — бормочет он, и сердце его почему-то всё еще тоскует по ней, хотя она целую ночь была в его объятьях, всё еще ноет, всё еще замирает от страха, что она вдруг исчезнет в никуда, словно ее тут и не было. И ее вдруг больше нет. И нет его сердца. — Я всегда знал, что мы будем… — Боюсь, теперь остается только ждать, — говорит она тихо, задумчиво, спокойно, совершенно неромантично перебив его. Холодная ладонь ее прижата деловито к левой стороне его груди. — Будем надеяться, что дух поможет победить. Он почти смеется. Ох уж мне эти ваши духи, Анна Викторовна. Она не перестает его удивлять — почему сейчас должно быть иначе? Он тянется к ее руке, чтобы накрыть ее собственной ладонью, но ничего не происходит. Он поворачивает голову, чтобы взглянуть на нее, начиная немного волноваться. Взгляд ее серьезных голубых глаз сосредоточен, лоб наморщен. — Почаще меняйте лед, — произносят ее губы. — Я всегда знал, что мы будем вместе, — бормочет он почти умоляющим, сдавленным голосом. — Яков Платоныч, — ворчит она не своим голосом. — Боритесь. Вы должны бороться. — Я всегда знал, что мы будем вместе, — стонет он, звериным инстинктом чуя, что это его последняя, самая последняя попытка, и холодея от ужаса. Лед сковывает его сердце. Она ускользает, всегда ускользает сквозь его пальцы — почему сейчас должно быть иначе? Потому что я всегда, всегда… шепчет ветер, врываясь вдруг в окна, взметая аляповатые занавеси в диком танце, наполняя спертый воздух комнаты запахом последнего снега старой зимы и робким ароматом первых подснежников новой весны, подснежников, что он нашел у обочины дороги, пока ждал починки коляски, нашел и бездумно собрал букетик, непонятно зачем, быть может, чтобы просто притвориться, просто сделать вид, что… Потому что я всегда, всегда… гремит выстрел, и он снова у той же обочины, лежит на боку в слякоти, пытаясь подняться и падая снова и снова, усилием воли не позволяя глазам закрыться, смотри, смотри, чтобы не забыть, чтобы продолжить, чтобы… Две фигуры, делающиеся всё меньше и меньше, тающие в сумеречном горизонте, одна громоздкая, уверенная, другая тоненькая, отчаянная. Первобытный крик, запертый внутри, силящийся вырваться из легких, но лишь разрывающий их на части. Поникший букетик подснежников, по-прежнему стиснутый в скользких пальцах, яростно красные брызги на нежно белом. Потому что я всегда, всегда… Он открывает глаза — медленно, уже готовый к тому, что увидит. Обычно степенный, доктор влетает в палату на зов встревоженной сестры и застывает как вкопанный, уставившись недоуменно на своего пациента, еще несколько минут назад пребывавшего в глубоко бессознательном состоянии, а теперь жизнерадостно улыбающегося, держась за перебинтованную грудь. Я всегда, всегда любила только тебя, говорит Анна, и голос ее звучен и полон надежды, и ярко-голубые глаза сияют, и теплые пальцы находят его затылок, и губы как магнитом тянутся к его губам. Ступай. Осталось совсем немного.